по старой дружбе

Сначала Адам говорит: «скучный». Нет… сначала удар, от левого предплечья, земляной шершавостью деки — в высокую скулу. И в шею. И в уголок удивленно приоткрытого белого рта под маской. Целует так развязно и бесстыдно, словно душу хочет выпить. Смеется смущенно и тихо, а потом оставляет яркий засос на дрожащем горле, путает распущенные волосы, утробно урчит что-то бессвязное, взрослое — им по семнадцать, им уже можно. Им все можно. Голос — мягкое шуршанье колес по нагретому асфальту. Глаза — сангиновое марево. Руки — ледяной утренний океан. Дека — жесткая, неподатливая, и главная ставка вечера — что сломается раньше — скейтборд, черепная кость или гордость? Сначала — вишневый рассвет, столкновение сбитых костяшек в дружеском бро-фисте. Безразличный взгляд из-под капюшона. Скучный. Каору всегда это знал. Не хотел знать, но знал. Адам уводит его в танго, не сходя с доски, а его штормит, как ветхую рыбацкую лодчонку в ураган, от железобетонного понимания, что так нельзя, так не бывает, это против законов физики, но Адам — его Адам — может все на свете, даже ехать вверх по склону, так что он пытается заглушить тревожно-набатный внутренний голос и улыбается, зеркаля адамов оскал. Голос говорит, идеально копируя Джо. Советует быть осторожнее. Орет, срывая связки, орет на Адама, скачет и ломается, споткнувшись о чужой хриплый вздох. Как скрежет гальки о волны. Это он? Звонкоголосый, юркий Сакураяшики-сама? Скучный. Земля переплавляется в омывающее Окинаву Филиппинское море, рыже-малиновое, но тени под нижними веками — лиловые. Разве можно кататься ночи напролет, а днем быть послушным тетушкиным сыночком? Каору хочет понять. Умирающее в глотке океана солнце — бордовая радужка. Чайки надрывно вопят, навевая воспоминания. Чайки? Здесь, на материке? Нет, все-таки скорая. В ушах звенит и грохочет, словно внутри спиральки ракушки. Бережные смуглые руки поднимают его сзади за плечи, как поддерживали всегда — покоцанные, широкие, улепленные пластырями и уличной пылью пальцы, делающие два бенто вместо одного, ставящие на стойку два бокала терпкого шардоне вместо одного, приносящие пауэр банк в самый нужный момент, вечно измазанные в черной гелевой пасте и масле, когда дело не касается готовки, сбитые, знакомые до последнего белого шрама ладони, потому что шрамы эти зарабатывались и залечивались обычно — вместе. Локоть к локтю. И вытянул его из омута тогда — именно Джо, дурной и громкий, подобный киту, остановил бездумное вращение доски. Они тогда впервые неиронично поссорились, но Каору его услышал, и это было правильно. А сейчас Адам вшатывает ему по лицу. Ебаный Адам вшатывает ему по лицу своим ебаным скейтом. Объятия любви, уровень подписки — VIP, не меньше, только для старых друзей. Адам выводит его в крутой поворот с собой в обнимку, прежде чем выпустить в открытые воды. Каору отводит взгляд, не удерживается, расцепляет пальцы, и Адам, перенеся вес на переднюю ногу, чтобы избежать потери скорости, летит дальше. Каору барахтается, пытаясь удержать равновесие. Пытаясь не потерять сознание. Доску клонит из стороны в сторону по пьяному зигзагу, горбато вздымаются волны, рыбы выбрасываются на просоленный берег и остаются лежать, вяло шевеля мертвыми жесткими плавниками. Так скучно, но… успокаивает панически бьющееся сердце. Джо потерянной нежностью гладит его по спутанным, грязным волосам.