Give Me Some Space

***

Не то, чтобы я любил поиздеваться. Но мне было любопытно, сколько я сам смогу выдержать перед тем, как меня прорвёт. Внутри было ощущение, что сотни маленьких, неактивных вулканов все разом проснулись и затопляют мою грудину лавой, что воздух застревал в глотке так, что я едва дышал. Весь сегодняшний день, окончание суда, приговор, слова Стэна – я чувствую, как мои ноги подкашиваются, но я продолжаю идти. Я раздражающе медленно делаю каждый свой шаг, медленно докуриваю сигарету, как улитка поднимаюсь по ступенькам, потому что хочу оттянуть этот момент. И мне нельзя забывать о своей маске. Перед тем, как я подойду к его двери, мои глаза должны смотреть на него по-другому. Я не хочу выдавать себя раньше времени. И я не хочу дрожать перед ним от злости. Меня пугало моё собственное состояние. Во мне толкалось столько чувств, что было страшно представить, как такие противоречивые вещи уживались друг с другом. Но они не уживались. Всё моё тело вибрировало, каждая клетка была напряжена, а сердце колотилось так быстро, что, казалось, отбивало свой ритм наперёд. Я боялся, что не выдержу, и просто припру его к стенке, раздавливая в своих руках, как букашку. И я почти видел это – его глаза, расширившиеся от страха, чуть приоткрытый рот, готовый разразиться оправданиями. И руки, накрываемые мои руки, которые едва ли могут ослабить мою железную хватку. Я так же боялся, что упаду прямо перед ним. Что мои ноги подкосятся, стоит лишь взглянуть на него. И оба эти ощущения доставляли мне странное удовлетворение. Потому что оба они будут правдивы. А это единственное, что я искал. У меня не было подготовленных слов в голове, никакого текста. Лишь острое желание увидеть всё это воочию – взгляд, который он наверняка будет прятать в пол, вдохи, тяжёлые, разочарованные – Стэн всё же проболтался. Почему ты не проболтался раньше, Эдди? Как ты сумел вообще удержать в себе столько секретов? Дверь открывается сразу после первого нажатия звонка, словно Эдди, как оставленный на весь день щенок, караулил возле порога. Слишком поздно. Можно было бы уже прийти завтра, с утра, по-нормальному, но чёрта с два. Я хочу его увидеть сейчас. — Быстро ты. Я сам, без приглашения захожу к нему в квартиру, и Эдди захлопывает дверь. Он всё ещё в образе. Но глаза – эти чёртовы глаза, которые не перестают вытягивать из меня искренность, пригвождены ко мне. Я на секундочку отвлекаюсь от своего состояния – чувствую запах сигарет от него. Он что, курить начал? — Как... — Эдди прочищает горло, — как всё прошло? Я смотрю на него, чуть склонив голову, и эта игра, эта гляделка, в которой я и хотел выиграть, и в которой мне не терпелось проиграть, затягивает нас. А ты уже не знаешь? Но вместо хоть какого-то ответа, хоть любого жалкого приветствия, я отворачиваюсь от него и иду на кухню, спиной ощущая охуевающий взгляд на себе. — Ты издеваешься что ли? Он смотрит, как я медленно обхожу кухню, наливаю себе воды, неспешно выпиваю её и игнорирую то желание, которое разрастается во мне с каждой секундой. Ты полнейший идиот, Эдди. Потому что сделал в точности то же, что я. И именно поэтому я не могу хвататься за злость слишком долго. Эта эмоция просто испаряется, несмотря на все последствия этого поступка. Вулкан взорвался, и лава уничтожила всё на своём пути. Почти всё. — Можешь не торопиться, мне ведь совсем неинтересно. Я раздражение не слышал в его голосе миллион лет. Но Эдди заражается моей холодностью, принимает условия игры, и тоже чертовски медленно облокачивается о стол, рядом со мной. Его рука совсем близко к моей, и лишь взглядом я позволяю себе отметить этот факт. Пока нельзя. Он постукивает кончиками пальцев, хотя лицо такое непроницаемое, что мне бы пришлось очень тяжело, не знай я всего. Он действительно всё ещё пытается выглядеть расслабленно. — Ты, наверняка, уже всё знаешь, чего мне распинаться. Твой отец ещё не доложил результаты? Жёстче, чем я планировал. Эдди вздрагивает и отходит от меня на короткий шаг назад. Так, будто я могу с ним что-то сделать. И это уморительно. Потому что я едва чувствую свои ноги. Если я кому и могу навредить, так это себе, свалившись перед ним на колени. Его глаза выжирают каждую мою клетку кожи, на которую попадает взгляд. Я чувствую такое облегчение, что испытываю всё это. Что во мне есть эта способность, что я не окаменел полностью. Весь сегодняшний день кричаще заставлял меня поверить в то, что мои эмоции иссякли. Ты уже привык ко всему, и хорошее в свою жизнь впускать придётся только по особым пропускам. Но вот оно. Стоит прямо напротив. Смотрит своими пугающе гигантскими, взволнованными и жутко виноватыми глазами. В них пробивается всё, чего мне так не хватало. Образ растворился. И сейчас он так сильно напоминает мне мальчишку, который случайно оказался на нашем пороге. Он напоминает мне того далёкого Эдди, в которого я влюблялся каждый день, сам того не замечая. — Насколько сильно ты злишься? Эдди опасливо пятится назад, когда я отодвигаю стакан в сторону и подхожу к нему поближе. Когда спиной он утыкается в стену, от неожиданности из него вырывается вдох. Я едва слышно произношу: — Ты боишься? Почему ты выглядишь испуганным? — Потому что у тебя вид, будто ты готов прибить кого-то. Ты всё знаешь, да? Я молчу минуту, ничего не отвечая. Просто смотрю в его лицо, в котором, я видел, упала маска. Эдди никогда не был хорошим актёром, но временами у него удавалось выдать потрясающий спектакль. Я помню его глаза, когда он уходил. Как он это сделал, если всё было ложью? Как можно было быть таким, чёрт тебя дери, натуральным? — Значит, отец. Ничего умнее придумать не мог? В Эдди загорается то, за что я люблю его больше всего. То, чего мне в себе никогда не хватало. Эта искра, сила, которая сшибает с ног любого, кто имеет возможность наблюдать за этим. Как поднимающий всё на своём пути смерч, разрушительный, молниеносный, но так же быстро угасающий, стоит ему забрать свои жертвы. — Тебя нужно было вытаскивать из этого дерьма. Сам ты бы ни за что не справился. И помощь от моего отца не принял бы. Это был единственный вариант. — Ты так уверен, что не принял бы? Он фыркает. — Я абсолютно точно на все сто процентов уверен, что ты и слышать ничего не захотел бы про отца. А больше мне обратиться было не к кому. Я отхожу на шаг и прикрываю глаза на секунду. — Какой же ты хитрый сукин сын. То есть, ты использовал его? Сделал вид, что пошёл у него на поводу? Эдди улыбается, находя мои слова скорее лестными для него, чем гневными. Он выглядит жутко гордым и довольным собой. — Едва ли он жертва. Я просто подыграл ему. Сказал то, что он хотел услышать. Он обожает оказываться правым, поэтому даже не почувствовал никакого подвоха. Но я взял с него обещание, что он поможет тебе. Что тебя вся эта история не коснётся. — А потом? Что ты планировал делать после суда? Эдди закусывает свою губу, и эта уверенность, только-только пробивающаяся, как молодая зелёная трава, растаптывается об одно но – если после ничего не будет? Если бы он прогадал? Если бы я послал его к чёрту с его «гениальным» планом? — Я бы надеялся, что ты меня поймёшь. Шансы невелики, но ты хотя бы был в безопасности. Эти несколько минут кажутся вечностью. Но за это время грудь Эдди перестала так взволнованно подниматься и опускаться, будто он за секунду до прыжка с парашюта. — Эдди. Ты жуткий. Почему я никогда не замечал, что ты такой продуманный? — Звучит, как комплимент. Я и сам не знал. Это вышло как-то само собой. У меня не было времени подумать, после того, как пришла эта повестка... И как я видел разворачивается дело. Я заручился поддержкой Стэна, потому что мне нужно было знать, что всё идёт по плану, и сделал то, что должен был сделать. Не смотри на меня так. Ты бы сделал точно так же. Ты и сделал так же. Именно из-за этого оказался в таком дерьме. Я должен был что-то сделать. Он всё ещё стоит у стены, будто на допросе, только лампой в лицо осталось посветить. Но его руки чуть расслабились, он перестал сжимать ладони в кулаки, словно находясь в нападении, и смотрел как в первые дни. Когда я ещё не знал о его влюблённости и злился на то, что он пялится. В какой момент он перенял от меня так много, и в то же время решаясь на то, на что я бы никогда не решился? — Что мы будем делать, Эдди? Его подобие улыбки гаснет, и реальность, уродливая, изрешеченная последними событиями, отражается сомнением на его лице. Вот оно это "после", которое он решил возложить на мои плечи. Я понимаю, что сейчас всё зависит от меня. Что он ждёт от меня следующего шага. — Я.. Я не знаю, Ричи. Я подхожу к нему, сокращая те сантиметры, что были между нами, и становлюсь напротив. Глаза Эдди подняты наверх, немигающие, ожидающие моего следующего шага, как приговора. Своего, личного, который произойдёт наедине. Без свидетелей. Я вижу, как он намекающе чуть приподнимается на носочки, как делал всегда при поцелуе. И самое время подразнить бы, не давать ему того, что он хочет, но к чёрту. Нет больше сил на игры. Когда мои губы накрывают его губы, ещё никогда так крепко, с таким отчаянием его руки не впивались в мои плечи. Мне почти больно, но вот руки Эдди поднимаются выше, и привычно, как он любит, зарываются в мои длинные волосы. Не гладят по лицу, пугающе вызывая ощущение прощания. Притягивают ближе и прижимаются со всей силы, что я едва стою на своих ногах, ощущая как восторженно трясутся коленки. Как я снова чувствую. Всё, чего мне так не хватало.

***

Я понял много вещей за последний год. Совершил много ошибок, за которые приходилось расплачиваться не один день. Сжигать не один мост и наблюдать за этим пламенем, следить, чтобы огонь не забрал всё на своём пути. Заботиться о людях, которых я люблю, и принимать ту правду, которую трудно было впустить в себя раньше. Отпускать. Для меня это оказалось самым сложным. Воспоминания, людей, события. Надежды. Прощать себя. Открываться. Позволять себе быть искренним и уязвимым. Все эти вещи пугали меня до дрожи и казались чем-то, на что я физически просто не способен. Я всё ещё иду, оглядываясь назад, потому что не хочу забывать. Ни одного человека, ни одно событие, потому что, я знал, что оно научит меня многому. Мне просто нужно позволить этому случиться. Принимать боль такой, какой она есть, и не приукрашивать реальное положение вещей, даже если оно слишком неприглядно и некомфортно. И в то же самое время не обесценивать то, с чем справляться не получалось. Я всё ещё учился быть человеком. Тем, которым хотел себя видеть, чтобы по утрам в зеркале быть довольным тем, что я вижу. Не всегда получалось. Не искать себе оправданий, а принимать реальность такой, какой она есть. И людей вокруг такими, какими они есть. Не рисовать всех злодеями, не думать хуже, чем есть на самом деле, не рубить с плеча. И не судить по первому впечатлению. Каждый раз, когда я довольствовался этой логикой, я промахивался. Может дело в интуиции, которая взяла у меня бессрочный отпуск, а я и не заметил. Может в моём желании видеть, как люди лажают, потому что так проще спрятаться и найти себе оправдания, почему ты такой. Вместо того чтобы на самом деле разбираться, почему ты такой. Чужие ошибки отвлекают от тех чёрных дыр, которые разрастаются у тебя внутри с каждым днём. Любить любовью, которая не разрывает тебя по кускам, превращая в жалкое подобие человека. Не заставляет испытывать стыд, тревогу, неуверенность всё чёртово время. Любить и знать, что тебя любят в ответ. Стопроцентно. Не обкручивать себя сомнениями до такой степени, что петля обвернётся вокруг шеи, и дышать уже станет невозможно. Любить, чтобы дышать. И дышать, чтобы любить. — Я очень надеюсь, что не опоздаю. Не хотелось бы из-за него пропустить свой поезд. — Он будет, дай ещё минутку. На работе, видимо, задержали. Выдержка Беверли на исходе, и она нетерпеливо поглядывает на часы снова и снова. Её поезд отправляется через пятнадцать минут, а Эдди всё ещё нет. Она никуда не уедет, пока не попрощается с ним, как положено, как бы ни ворчала. Мне будто заново пришлось знакомить их между собой, после того, как всё закончилось. Беверли была настроена очень скептично и подозрительно, даже после того, как я всё ей объяснил. Когда Эдди пришёл к нам на ужин, первый раз с тех пор, как переехал, за столом первые двадцать минут можно было услышать лишь побрякивание вилок. Мы сидели, как на званом ужине, с ножами и вилками, так культурно и так наигранно. Каждый боялся разрушить тишину, потому что всё казалось иным. Когда знаешь всю правду, становится как-то неловко. Беверли прекрасно осознавала своё участие во всей этой истории. Раньше она уговаривала меня быть помягче, поласковее к Эдди, потому что ему нужно привыкнуть. Ему нужно раскрыться, а это не получится сделать, когда на него будут круглосуточно направлены острые пики. А сейчас я был громоотводом между Каспбраком и Марш, которая делала вид, что так легко ничего не забудется. Даже если это всё было во имя общего блага. Головой она понимала, что так нужно было сделать, и что Эдди принял такое решение не просто так. Пусть не самое лучшее, не самое мягкое и удобное, но эффективное. Он рискнул, и это выгорело. Но внутри у неё конечно скребли кошки, потому что обида лежала тонким слоем, пылилась, нарастала, несмотря на всю логику происходящего. Эдди извинился перед ней несколько раз, и сам, со своей точки зрения объяснил, почему то, что он сделал, показалось ему единственным выходом. Даже если это затрагивало и его общение с Беверли. В конце этого неловкого, подозрительно притихшего вечера, когда я уносил посуду на кухню, я оставил их на парочку минут одних. Им это нужно было. И после, когда я провожал Эдди до его квартиры, я чувствовал, как изменился его настрой. У него будто камень с плеч упал. С Беверли ему врагами оставаться точно не хотелось. — Это же не конец нашей истории, правда? Не конец эпохи? — она усмехается, но за этой улыбкой я различаю, как голос совсем немного треснул. Так мило, и в то же время помпезно. — Конец будет только, когда мы сами этого захотим. Ты часть моей жизни, Бев. Всегда была и будешь. Неважно, где ты находишься и что делаешь. Я ещё достану тебя своими поездками к тебе в Нью-Йорк, так что подожди прощаться. Она заставляет себя улыбнуться ещё раз и снова поглядывает на часы. Десять минут. Эдди ходит по очень тонкому льду. — Надеюсь, вы оба приедете. — Надеюсь, что это горе луковое всё-таки отпустили, и он вот-вот появится. Едва я успеваю закончить своё предложение, как со спины ко мне подлетает нечто, чуть не сшибая с ног. — Я ведь не опоздал? Эдди тяжело дышит и опирается на мою руку, чуть ли не сгибаясь пополам от нехватки воздуха. — Ещё немножко и пришлось бы бежать за поездом, — несмотря на её тон, глаза Беверли ожидаемо увлажнились, и блестящими, потерянными глазами она переводила взгляд на Эдди и на меня. — Эдди, вы ведь приедете ко мне при первой возможности? Эдди совмещал учёбу, от которой он не отказался даже после того, как ушёл от отца, с работой, стажируясь в юридической фирме. Всё, на что он мог рассчитывать теперь – это его мозги, нахальность и непробиваемое желание показать на что он способен. В первую очередь себе, теперь уже ни на что не оглядываясь. Отец разыграл последнюю карточку – поставил на кон наследство, которое могло крепко привязать Эдди к нему на очень долгое время. Но Эдди эту карточку выбросил, и послал к чёрту этот короткий поводок, который рано или поздно всё равно придушил бы его. Отец до последнего давил, шантажируя будущим, которое он мог предоставить Эдди по щелчку пальца. Но Эдди не нужен был этот щелчок. Он не хотел торопиться. И понимал, что за каждое движение, за каждую такую помощь придёт чек с баснословными процентами, которые ни один человек в здравом уме не потянет. Жить в бесконечный, пожизненный кредит – эта мысль пугала его сильнее всего. И сейчас у него была своя лодка. Не пароход, который нёсся на всех парусах, комфортабельный и полон роскошных атрибутов, а лодка. Простенькая, надёжная и крепкая. И на этой лодке он планировал доплыть гораздо дальше, чем потерпеть крушение в первое же плавание, пусть и при полном параде. Если он и пойдёт на дно, то хотя бы играя свою мелодию до последнего момента. Мы жили отдельно, так как съезжаться снова втроём – это всё равно, что в одной клетке запереть волка, тигра и медведя. Но сейчас Беверли уезжает. И мысли, очевидные, сами собой вытекающие, крутились на кончике языка. Эдди в последнее время постоянно жаловался на своего арендодателя. Постоянно упоминал, что он дома-то практически не бывает, поэтому так глупо платить такую сумму за квартиру, в которой почти не живёшь. Он оставался у меня чаще, чем положено. Даже свою грёбанную зубную щётку у меня оставлял. Он сделал всё, чтобы не говорить напрямую, чего бы он хотел от меня. И сейчас не было никаких препятствий. Он пока не знает, что я уже подыскал нам другую, более просторную студию, которую мы завтра должны проверить. Но очень скоро узнает. Я едва сдерживал в себе этот порыв ляпнуть ему как можно скорее. — Конечно, не переживай. Иметь возможность у кого-то остановиться в Нью-Йорке – такое я не проморгаю. Как только позовёшь нас, мы что-нибудь придумаем. Я чувствую его руку у себя на спине. У меня ощущение, что я должен сделать предложение. Какое-то трепыхающееся, разрывающееся волнение в груди. Хотя я уверен, что он согласится. Он сам намекал, что снова жить вместе, вдвоём, полноценно, с полной уверенностью в собственных чувствах – совершенно иной уровень. И он готов покорить его. — Билл знает, во сколько прилетает твой самолёт? — Да, они вместе с Синди пообещали меня встретить. Я передам ему привет от вас. Когда она обнимает Эдди на прощание, комок в горле перекрывает доступ к кислороду. Я столько всего ей не сказал. Как благодарен ей за её поддержку, за ощущение семьи, надёжной, крепкой, которая не в каждой полноценной семье-то встречается. Как я ценю её как друга, который всегда был рядом. И что мне жаль. Во многом я ощущал, что недожал. Недодал ей того, что она заслуживает, не доверял до конца, не открывался так, как хотел бы в силу тех обстоятельств и оправданий, которые рисовал в своей голове. И что она всегда, в свою очередь, была на высшем уровне. Несмотря на все мои промашки, которые я хотел бы загладить в будущем. Что она моя семья. Всегда ей будет. Даже за тысячу километров. — Бев, спасибо. За всё. Когда я отпускаю её, она молча смотрит на меня, без слов осознавая, сколько этих слов было недосказано. Но только словами это и не передашь, какие бы вычурные и изощрённые обороты ты не придумал. — В любое время, Рич. Ты знаешь, где меня найти. Когда её поезд отъезжает, я рассеянно смотрю вслед, до последнего вагончика, ощущая, словно огромный кусок детства, юности отрываю с мясом. К моей ладони прикасаются тёплые, мягкие пальцы, и лёгким поглаживанием Эдди словно находит самый подходящий вариант поддержки. С каждым вдохом, с каждым быстрым биением сердца я ощущаю это. Эту любовь, которую мне не хотелось больше отталкивать.