Give Me Some Space

***

В зале стояла гробовая тишина. Я выключаю запись диктофона, чувствуя, как трепыхается сердце в груди, как загнанная в клетку птица. Клетка распахивается, но птица боится и шаг сделать. Путь на свободу кажется слишком пугающим, как и этот мир вне прутьев клетки. Но она расправляет свои крылья, пугливо озирается, словно дверца снова может захлопнуться, и все её надежды рассыплются в прах. Давали ли мне открыто и прямо понять, что мои обычные рабочие обязанности придётся совмещать с интимными с самого начала? Конечно, нет. Это граничило бы с вовлечением с проституцией, рассматривалось бы как организация и содержание притона. Для этого нужно быть полным идиотом, чтобы озвучивать подобные вещи вслух. Власть всегда была и будет доминирующим фактором в сексуальных домогательствах. Показать свою силу, удержать её и приумножить. И чем больше этой власти, тем лучше. А значит и больше жертв. Бен рассказывал мне, что только тринадцать процентов парней заявляет о том, что их домогались, и то лишь со стороны женщин. Если говорить про геев, у них руки связаны крепче, а рты заткнуты слишком сильно, чтобы хотя бы слово в свою защиту произнести. Четыре месяца два раза в неделю я ходил в этот зал, видел этих людей, выслушивал иногда одни и те же слова, пересказанные на разный манер. Но всё всегда было так схоже между собой, что ты будто оказывался в чёртовом дне сурка. И в то, что это последний день, совершенно не верилось. Грета так и не дала показаний против. В её последнем слове чётко и уверенно произносилось, что в её сторону никаких домогательств не было. Что её никто не насиловал, и что никаких «услуг» она не оказывала. Что у неё такого опыта не было. Она предпочла тонуть вместе с капитаном. Когда её спросили, была ли она свидетелем подобного, то она запнулась. Голос уже не был таким уверенным, звенящим на всю аудиторию, а глаза стыдливо потупились вниз. Ты не можешь не быть свидетелем. Когда весь масштаб проблемы раскрылся, когда все увидели, сколько на самом деле было подобных случаев, некоторые на камерах, некоторые по рассказам жертв, трудно было охватить умом, сколько всего проходит мимо. И сколько всего ты стараешься не замечать. Здесь её голос треснул, и она сказала, что не уверена. Что видела лишь, как выходили из комнат, а что именно происходило в этих комнатах, она не знает. Зато камеры знают. И всё фиксируют. На лице моего бывшего начальника уже несколько недель лица нет, и он точно подозревает, куда катится его детище. Он владел своей гостиницей пятнадцать лет, и сейчас слышать, как её почти что разрывают на куски, обливают такой чернотой, в которой он способствовал напрямую, ему неприятно. Я едва сдерживал ухмылку, когда мой взгляд натыкался на его вытянутое посеревшее лицо. Казалось, он за эти четыре месяца постарел на парочку лет. Прекрасно. Я сжимал в кармане подготовленный диктофон и отбрасывал последние сомнения. Здесь не может быть сомнений. Здесь не должно быть никакой жалости. Самое печальное и забавное одновременно – мне уже нечего терять. — Надеюсь, вы понимаете, что отрабатывать эти две недели я не буду. — Ты слишком хорошо устроился, Тозиер. Ещё думаешь, что можешь диктовать мне условия. — После всего, что было, думаю, да. Я имею полное право. — Только не нужно делать такое лицо. Если бы ты был таким гордым, каким пытаешься показаться сейчас, то деньги не взял бы. Но ты брал. Так что не нужно мне этого цирка. — Вы вообще не ощущаете вины? Хотя бы иногда. Здесь запись диктофона шипит из-за того, что рукой я слишком сильно сжал свой карман в страхе, что он заметит. Но в тот день он не заметил. Он не воспринимал меня всерьёз и не догадывался о том, что такой бесхребетный работник, вроде меня, может сделать ему хоть что-то. Что в данный момент ему угрожает вполне ощутимая, серьёзная опасность. Он настолько погряз в своём «королевстве», настолько захлебнулся своей уверенностью, что у него всё схвачено, что он даже не догадывался. Он даже забыл опасаться. — Я не обязан ощущать вину за каждого, кто гонится за лёгкими деньгами. У всего есть плата. Я предоставляю услуги, только и всего. — Удобное объяснение. — Ты взрослый мальчик, Ричи. Должен понимать, как всё устроено. И ты либо соглашаешься с этим, либо уходишь. Почему ты тогда сразу не ушёл? Может, тебе самому нравилось, что ты и твоё тело кому-то нужно? Что ты настолько привлекателен, что тебе готовы платить за это? А сейчас ты сидишь передо мной, разыгрывая святошу, словно и не ты делал те вещи в тех комнатах. Тебе ведь щедро заплатили. Ты должен быть благодарен. Такой, как он, никогда не поймёт. Даже когда под нос включат камеры. — Я надеюсь, что наши пути никогда больше не пересекутся. На этом запись прерывается, потому что спустя несколько минут я помню, как вышел из кабинета, и выключил диктофон. Тогда я ещё не знал, пригодится ли мне это, что дальше я буду делать с такой уликой, я просто сделал это, потому что хотел ему поднасрать. Без всякого грандиозного умысла раскрыть весь его тёмный бизнес и обличить всех злодеев. У меня было предчувствие, что это может понадобится. Бен чуть ли обниматься не полез, когда я сказал ему, что у меня было на руках. Моё предчувствие в кои-то веки подсказало мне полезную вещь. Я сижу за трибуной и слышу, как молчание устрашающе заполняет зал. Судья переводит взгляд на начальника, на присяжных, затем снова на меня. Моё последнее слово было таким, что я не сказал ни слова. Я просто включил запись. И больше ничего другого от меня не требовалось.

***

— Да что с тобой такое? Ты не рад, как всё закончилось? Это как спросить человека, пережившего аварию, при которой его машину хорошенько перевернуло несколько раз. Ты не рад? Удивительно, но ты выжил. Но при этом ты ощущаешь себя выпотрошенным и опустошённым, едва ли способным сейчас на положительные чувства. Радость она была. Где-то очень глубоко, скрывающаяся под личиной маски, к которой ты слишком привязался за последние четыре месяца. Даже страшно проявлять радость. — Я пока что не осознаю. Дай мне часок. Или месяц. — Нет столько времени, почувствуй момент сейчас. Этот ублюдок получил своё, Ричи. И в этом есть твоя заслуга тоже. Как объяснить, чтобы не прозвучало жалостливо? Этого было мало. Уже этого было мало. Я молчу и лишь киваю головой, мол, со всем согласен. Стэн хмурится и толкает меня легонько в плечо. — Ты чего? Мы представляли себе, что в день приговора вечером обязательно пойдём и нажрёмся в ближайший бар, несмотря на любой исход. Что облегчением будет уже тот факт, что в душном зале, с рассыпанными на каждом углу взглядами, следящими, колкими, будет покончено, и это уже будет повод для счастья. Но вот всё закончилось. «Плохие» ребята получили по заслугам, «хорошие» выиграли. Рамки размылись. Ярлыки оторвались, и я потерялся, запутался уже, кто хороший, а кто плохой. Всё, что я чувствовал – было горечь. — Наверное, просто устал. Поэтому не могу порадоваться, как должен. Я не чувствую себя в «лагере победителей». Гостиницу закрыли, все работники потеряли свои работы, и вроде меня это не должно касаться, но осталось странное послевкусие. Стоило ли этого того? Определённо. Было ли у меня на душе легко и радостно от этого? Едва ли. Из Стэна вырывается тяжёлый вдох, который я так часто слышу и уже привык, словно он стал частью самого Стэна, его способа дышать и реагировать на происходящее. — Найдут новые. Как и ты. Закончи только эти курсы, и я помогу тебе устроиться. Всё будет в порядке, Ричи. Стэн выбил мне работу ассистентом в банке, что без моего опыта работы в этой сфере, казалось, невероятно удивительным. Но он и не скрывал, что это по блату и не делал вид, что ему не пришлось подключить знакомых отца, чтобы помочь мне решить этот вопрос. Я мог спокойно закончить свои вечерние курсы, на которые хотел поступить, как только суд закончится. Суд закончился. И ничего, кроме пустоты, внутри не было. — Спасибо. Я веду себя сейчас, как неблагодарный кусок дерьма, но я очень благодарен. — Ты уже говорил с ним? — без лишних слов Урис понимает, в чём дело. Я понятия не имел, как решиться на этот разговор. Эдди просил сообщить ему, как только будет понятен исход. Эдди было не наплевать, и то, что мне придётся увидеть его снова, формально, холодно сообщить результат, заставляло лёгкие сжиматься внутри. Просто сообщить. Ничего больше он не требовал. А затем снова собрать все свои силы, чтобы вновь выйти за дверь. И больше не появляться. — Может, ты ему сообщишь? Главное, по факту сказать результат. Я уже виделся с ним, ему большего не нужно. Стэн закусывает свою губу, неловко отводя глаза. Что-то я уже успел выучить в нём по его жестам и мимике. И это не остаётся незамеченным. Поэтому я тихо, угрожающе спрашиваю: — Что ты так ёжишься? Что ещё я должен знать? Урис виновато поджимает губы и разводит руками. И говорит то, от чего у меня темнеет перед глазами. То ли от злости, то ли от неожиданности. — Я всё думал, что ты сам догадаешься. Но видимо тебе было проще поверить в то, что он и правда решил уйти, потому что заебался. Ты в этом так был убеждён, что очень облегчил ему задачу, знаешь. — Стэн... — мой голос ледяной. Я слишком на взводе, чтобы по новой разбираться, что ещё я упустил. — Ричи, Бен Хэнском один из самых дорогих адвокатов в городе. Ты знаешь вообще, сколько стоит его консультация? А сколько у тебя было таких консультаций? — Мы ведь заплатили ему. Стэн усмехается, словно я сморозил самую нелепую вещь в мире. И снова ощущение пропадающей земли под ногами. Ответ всегда на поверхности. Просто тебя не устраивает правда. Ты ищешь комфортную тебе ложь, потому что с ложью меньше проблем. И это снова запорошило тебе глаза. — На те деньги, прости, конечно, он мог бы один раз сходить в ресторан. И видя, что я терпеливо жду продолжения, уже без насмешки Стэн мягче, осторожнее добавляет: — Думаю, тебе за подробностями нужно к Эдди. Но без его папаши не обошлось. Он всё оплатил. Но его условием было, чтобы больше Эдди никогда и близко к тебе не приближался. Очень ожидаемое предложение от него. Ты не догадывался? Стэн искренне удивлён, что такие «логичные», «очевидные» вещи всегда пролетают мимо меня. Я ощущаю, как вспотели мои ладошки. Как в висках бьётся кровь, пульсируя по венам. Я не хочу задумываться, какие ещё условия поставил мистер Каспбрак. Потому что всё – университет, квартира, всё теперь кажется карточным домиком, который рассыпается под истинным желанием. — Ты знал об этом, да? Естественно. — Эдди взял с меня слово, что я не расскажу. По крайней мере, до окончания суда, пока ты не окажешься в безопасности. Но я не знаю, собирался ли он вообще рассказывать тебе об этом, поэтому говорю это. Ты, как минимум, должен знать правду.