Судьба их обещания

Ты для меня ничего не значишь! Почему тогда ты плачешь? Почему тогда ты плачешь? Я для тебя ничего не значу! Почему тогда я плачу? Почему тогда я плачу?

Ты для меня — Кукрыниксы

       Кровь стремительно покидала тело, окропляя землю и пропитывая собой одежду брата.        Туман в голове мешал мыслям, путал сознание, оставляя перед ней лишь то, что последним увидел шаринган. Шокированное лицо ее вечного, непримиримого соперника. И врага. Тобирама Сенджу понятия не имел о том, с кем все эти годы, каждое сражение, был на грани. Она была уверена, теперь, он живьем сгрызет себя за то, что однажды чуть не проиграл девушке. И пусть Изуна умирала, а он вряд ли разделит ее точку зрения, но в их бесконечном противостоянии точку поставила именно она. Это была победа. Честная и безоговорочная. Хотелось рассмеяться, в первый раз за много лет искренне улыбнуться, откинув в сторону надоевшую маску равнодушного истинного Учихи, но…        Из груди вырвался надсадный кашель, по подбородку потекли свежие струи крови. Над ухом что-то умоляюще зашептал брат. Девушка уже не могла различать слова. Но предельно четко понимала, что теперь, из-за нее, брат останется совершенно один. С ее смертью он лишится не только сестры, но и последнего друга. Друга, что всегда должен был быть его врагом. Как бы они не скрывались, она все равно знала, что, то и дело они встречались вне битвы даже после того случая. И даже во время сражений, вместо того, чтобы сохранять дыхание, они болтали, причем совсем не о том, о чем положено смертельным врагам.        На какое-то время она потеряла сознание, но потом вновь пришла в себя. Бок жгло так, словно пламя Аматерасу питалось ею и не собиралось останавливаться. Неимоверная слабость окутала все тело.        Перед глазами мелькнуло взволнованное лицо брата, пытавшегося остановить кровотечение. Из глаз его текли бордовые слезы. Хорошо, что здесь не было посторонних. Он обязан выполнить последнюю волю сестры, осталось лишь набраться сил и озвучить ее. Он не посмеет отказать. И, может быть, хотя бы глаза ее увидят тот мир, о котором так долго бредили эти два мечтателя. И, в который сама, она не верила никогда. Примирить Учих и Сенджу, множество поколений сражавшихся друг с другом, на чьих руках столько обоюдной крови... В их предках и их нынешних членах клана память стольких войн, что уже и не вспомнить с чего именно началась ненависть этих двух величайших кланов. Сенджу и Учиха.        Вместо голоса из горла раздается лишь полузадушенный хрип, и Мадара тут же поднимает на нее взгляд изменившегося шарингана. Она не слышит о чем умоляет брат, может лишь догадываться и в ответ беззвучно просить забрать ее глаза. Она знает, что в этой жизни они ей уже не нужны. Потому что очень скоро эта жизнь закончится.        В воспоминаниях вспышками возникают встречи с ее заклятым врагом. Вот они дети, следят за своими братьями с разных сторон реки, внезапно сталкиваются взглядами и тут же стараются исчезнуть из поля зрения незнакомца.        А теперь поле боя, они все еще дети, им нет и десяти. Они моментально узнают друг-друга, скрежет металла, искры от катан летят во все стороны и, кажется, вот, от одного вида мона противника должна вспыхнуть ненависть. Их братья погибали от клинков противников, один за другим, сражаясь за честь своего клана! Но Изуна не чувствует того, что описывает ей всегда отец. И сразу считает, что она неправильная Учиха, раз не чувствует ненависть от одного только вида этого «проклятого» Сенджу. Изнутри скребется и поскуливает то, что не достойно быть частью дочери Главы Клана, говоря, что он, скорее всего, так же как и она, еще никого в своей жизни не убил. В ответ, голосом отца раздается, что его клан убил, и он очень скоро тоже будет отнимать жизни Учих.        Новая встреча, другие обстоятельства. Новые эмоции. Он еще не заметил ее, он грязный как поросенок и взъерошенный словно белый вороненок, выпавший из гнезда. Кажется, он тренируется ходить по деревьям. Она уже почти не падает, в отличии от него. И в тот момент, почему-то, нет ни одной мысли о том, что сейчас избавиться от одного из Сенджу легче простого. Девочка просто поспешно уходит, прикрывая ладошкой саму по себе появившуюся на лице улыбку и запирает смех глубоко внутри. Учиха должен быть сдержан и спокоен.        Но с каждым новым сражением, каждой новой смертью, все это медленно заволакивает то, о чем постоянно говорит отец. Ненависть. В отличии от эмоционального брата, ее маска, ее защита, черствеет с поразительной скоростью. Она корит себя за то, о чем даже не думала в тот момент. И корит себя за то, что она такая слабая. Потому, что понимает, она бы все равно не смогла этого сделать. Она не смогла бы убить этого Сенджу.        Когда пробуждается шаринган, девушка начинает видеть больше. И четче. В памяти слишком отчетливо откладывается каждое поле боя. Трупов Сенджу ничуть не меньше чем Учих. Соклановцы видят тоже, что и она. Но в отличии от разочарованных этим обстоятельством взрослых, девочка свои чувства не понимает. И мечется из стороны в сторону, как олененок, попавший в ловушку двух надвигающихся на него пожаров, что с жадностью готовы поглотить свою добычу.        Становясь старше, она все больше видит смысл в некоторых словах брата. И с каждой же смертью понимает, что это просто невозможно. В конечном итоге, они все вымрут, перебив друг друга, но не уступив. И лишь с появлением на поле ее вечного соперника, единственного кто равен ей, удручающие мысли отступают, под натиском предвкушения и азарта.        Вот напротив серьезный взгляд красных глаз, не шаринган, но так похож, что иногда она смеялась про себя, представляя как отреагировал бы Тобирама, скажи она ему об этом. Он так ненавидит их, при этом сам был похож на своих врагов даже больше, чем она, чистокровная Учиха, прячущая под своей маской то, что по всеобщему мнению клана, в них быть не должно.        Тобирама похож на ненавистных ему представителей ее клана, не столько внешне, сколько своей натурой, своей непримиримостью и скрытым в глубине пламенем. И каждая их встреча, каждое сражение отзывалось внутри азартом погони, сладостью от битвы на равных и тем потаенным чувством, что «крайне легко перепутать с ненавистью». Чувством, испытывать которое к врагу непозволительно. Она осознала его лишь перед самой смертью своей кормилицы, женщины мудрой, рассудительной, заменившей ей погибшую родами мать. Смертью ее нянечки — не Учихи. Простой гражданской, имеющей настолько мало чакры, что даже крохотная царапина старым гвоздем, могла легко ее убить. Изуна не знала откуда тетушка появилась, почему ей позволили приблизиться к наследникам клана и как так вышло, что она не боялась шиноби как прочие и даже могла оттаскать Мадару за ухо, если он где-то действительно сильно косячил. Она никогда не говорила что хорошо, а что плохо, всегда заставляла думать об этом самим и никогда не осуждала вслух, если их выводы расходились с ее собственными убеждениями. Ее не любили в клане, но и не ненавидели. Для остальных ее словно и не существовало.        Наверно, если бы не ее кормилица, Мадара и Изуна не выросли такими неправильными Учихами. Он бы бредил не о мире с Сенджу, а об их истреблении, а она… Она бы не поддавалась тому, что росло в ней и крепло. И не искала ответа в тех красных глазах напротив, когда скрещивались их клинки. Она не была бы такой сумасшедшей, не увлекалась бы их сражениями словно какой-то затяжной игрой, где счет был почти всегда равен. Она бы не забыла, что они сражаются на смерть, а не на жизнь. Прошлые несколько стычек заставили ее слишком расслабиться. Как и то, что он слишком часто забывался и смотрел ей прямо в глаза, чего делать противнику Учиха никогда не стоило. Может в том и был его план. Хотя на ее взгляд, слишком рискованный. Пусть в итоге и сработал, раз теперь брат в голос воет у ее смертного одра и роняет ей на лицо кровавые слезы...        Когда сознание начало угасать, на долю секунды в голове пронеслась отчаянная мысль. Насколько глупая, настолько же соблазнительная, от чего губы из последних сил слегка расплылись в горькой улыбке.        «Если мы встретимся вновь, Тобирама… Пусть все будет иначе.»        Последний выдох срывается с губ, оставляя нелепое обещание не озвученным...

***

       — Что с Изуной? — его извечного соперника нет на поле боя. И спросил он это лишь, что бы понять, могут ли их ударить в спину. Не для того, о чем мог бы подумать его глупый, мечтательный старший брат...        — Она умерла от тех ран, — отвечает Глава Учих. К горлу подкатывает горький комок, а взгляд непроизвольно соскальзывает в бок, натыкаясь на пустое место позади Мадары. Он ожидал этих слов, заключительный удар был слишком серьезен, чтобы с ним мог справиться кто-то кроме его брата. Однако внутри поселяется неуместное чувство. Он... Точнее, она, всегда уклонялась и все же в этот раз, Сенджу поразил своего врага насмерть.        Тобираме всегда казалось, что избавиться от этого Учихи невозможно. С самого детства он все время присутствовал в его жизни. От слежки за их братьями, до битв между кланами. Казалось, что из каждого подозрительного куста торчит хилый черный хвостик. Каждая новая техника была лишь для того, что бы сразить извечного соперника, каждый раз встречающего его со слабой ухмылкой на бледном лице. Изуна всегда был слишком хилым для парня и теперь, после ее смерти, стало понятно почему.        — У меня больше нет сестры. Нет у меня никого, — с отчаянием отвечает поверженный Мадара Хашираме и слова эти хуже иглы впившейся под ребра. На секунду в голове вспыхивает яростная мысль, что если так боялся ее потерять, следовало не пускать Изуну на поле боя. Но Тобирама молчит, лишь стискивая сильнее пальцы на катане и отводит взгляд в сторону.        Мадара соглашается принять мир.        Глупая мечта старшего брата сбылась. А может и не такая глупая. Между Сенджу и Учиха все еще вражда, но, кажется, желание мести с каждым годом, по капле, исчезает из взглядов обоих кланов. Столько крови было пролито, столько смертей возложено на алтарь ненависти, истоков которой никто и не помнит. А последняя жертва словно оказалась вмурована в фундамент будущего мира добровольно. Тобирама все еще считает, что она могла уклониться, но почему-то этого не сделала.        Проходят года. Их деревня все больше напоминает то, о чем всегда грезил брат. Под знамя Конохи присоединяется все больше кланов. Но Тобираме кажется, что чего-то этому месту все равно не хватает. И совершенно точно не ушедшего Мадары, бросившего свой клан на какого-то дальнего родственника своего отца.        Как-то раз Хаширама морозит очередную глупость:        — Ты скучаешь по ней.        И Тобирама, зарывшийся в горы макулатуры, совершенно неосознанно на эту глупость ведется.        — Я не скучаю по Изуне.        — Я не говорил по кому, — растягивая в горькой улыбке губы отвечает брат. И смотрит так до тошноты понимающе и сочувствующе, что это бесит. Возможно ему не хватает их битв и того азарта, вспыхивающего от искр, при столкновении их мечей. Но не ее. Нет.        Они никогда не общались так много во время битв, как их братья, лишь изредка бросая колкие комментарии. Которые частенько попадали в цель. Но иногда, очень редко, видя как блестят от восторга черные глаза, он даже забывал, что Учиха хотела его смерти. А иногда забывал и о своей цели. Тогда — это было неправильно. Каждая такая мысль могла быть фатальной, и он одергивал себя, бросаясь в атаку еще яростней, подпитывая свою ненависть воспоминаниями о погибших братьях. Теперь же, особо темными ночами, он пытался понять, а на самом ли деле то, что он видел в глазах врага, было лишь его наваждением? Могло ли это коснуться и Учиху? Может он все же не один был таким сумасшедшим…        А еще самыми темными ночами приходило одно единственное воспоминание. То самое.        Вот он использует технику. Изуна остался позади него. Катана обагрена кровью. А потом больше вой зверя, чем крик человека. «Имото!». Тобирама медленно поворачивается, в шоке натыкаясь на потухающий шаринган своего соперника, на поднимающего на руки «брата» Мадару. Ему кажется, что это было изящное, последнее гендзюцу Учихи или ему просто послышалось. Но в итоге это оказывается правдой. А столько лет за нос их водили доспехи и превосходящая большинство других шиноби сила!        Уже после заключения мира, во время пьянки Мадара случайно обмолвился, что Изуна никогда не скрывала свой пол намеренно. Просто никто и подумать не мог, что на поле боя может выйти Химе клана. В тот день Хаширама сквозь снежную бурю потащил разбитого старого друга почтить память погибшей сестры. Это был день ее рождения.        Через девять дней, будет день рождения Тобирамы...        Они никогда не говорили об этом, но кажется Хаширама понимал больше, чем его брат. Он ничего не требовал от младшего Сенджу, не пытался повлиять на его отношения с Мадарой. Мирить их действительно глупо. Они никогда и не ссорились. Просто Тобирама убил его сестру. Просить за это прощение? Изуна не какой-то питомец, что бы за это можно было прощать. Нет уж, пусть этот Учиха ненавидит его до конца, так будет честно. В конце концов это было взаимно.        Незадолго до того как покинуть Коноху в последний раз, он приходит на ее могилу. Первый раз в своей жизни. Небольшой камень с именем давно заброшен и спрятан от посторонних далеко от основного кладбища. Прямо наискосок, перечеркивая мон клана Учиха, идет глубокая трещина, избегая красивого иероглифа ее имени. Сенджу так и не решается потревожить могилу, хотя от предчувствия хотел бы расставить наконец все по полкам. Пока был шанс. Но что-то останавливает и Второй Хокаге просто достает из-за пазухи небольшую бутылочку саке. Откупоривает, ставя рядом с камнем и прикрывает глаза. Мадара говорил, что его сестра никогда не пила, но приходить без подношения неправильно. А принести цветы? Слишком пошло. В конце концов это он прервал ее жизнь.        Чувствуя как приближается смерть, Тобирама просто опускается у дерева откидывая на него голову. Все его противники мертвы, его отряд доберется без проблем. Ну, а он все равно уже не жилец. Каким бы гением его не считали, с такими противниками и таким их количеством справится в одиночку смог бы разве что уже давно покинувший этот мир Хаширама. Да и до этого их уже знатно потрепали.        Он рад, что успел передать полномочия Хокаге Хирузену. Умный и рассудительный, он подходил намного больше вспыльчивого Шимуры, воля огня в котором была слишком искажена. Вспоминая лица своего отряда, он невольно дольше задерживается на Кагами. Вот уж в ком тоже было не мало того, что брат назвал истинной Волей Огня.        Пожалуй, в его жизни было всего двое Учих, которых он действительно уважал. Одним из них был именно Кагами. Второй же была Изуна. Погибшая много лет назад противница, все еще вызывала долю восхищения и порой занимала мысли. Всегда казалось она стоит за спиной и чего-то ожидает, наблюдая за его жизнью. Иногда во сне чудились черные глаза, что смотрели совсем не с ненавистью, а в их уголках собирались смешливые лучики, вместо надменной гримасы. Чем бы все закончилось, не будь они врагами? Он никогда не спрашивал у себя это, но, на грани смерти, наверно, всегда задаешься совершенно глупыми вопросами.        Последняя капля силы покинула изувеченное тело и крошечная мысль просачивается сквозь туманную пелену, словно тот огонь, которым в идеале владела Учиха.        «Если мы встретимся вновь, Изуна… Пусть все будет иначе.»        Легкий ветерок нежно проводит по белоснежным волосам погибшего Сенджу, оставив на остывающей щеке холодный поцелуй.

***

       Четыре года до нападения Девятихвостого Лиса на Коноху        В добротном деревянном доме раздается надрывный плачь новорожденного. Десятого февраля сестра главы клана наконец разрешается от бремени, даря жизнь долгожданному ребенку.        Измученная женщина получает в руки сморщенный красный комочек, продолжающий кричать, пока совершенно затуманенным взглядом не натыкается на лицо своей матери. Грубая мужская рука осторожно, почти невесомо берет крошечную ладошку дочери и на глаза серьезного человека наворачиваются слезы. Через силу преодолев комок в горле мужчина тихо шепчет:        — Добро пожаловать домой… Учиха Изуна.

***

       Через три месяца на порог поликлиники Конохи, подбрасывают младенца в старой, прохудившейся корзине и всего одном поеденном молью тоненьком одеяле. Вместо криков из горла грудничка вырываются лишь надсадные хрипы, а лобик покрыт легкой испариной. На беловолосого и красноглазого ребенка натыкается измученная молоденькая медсестра, только закончившая одну из самых тяжелых смен в своей жизни.