Мне некуда возвращаться, кроме войны

Болезненный пинок в лицо заставил скорчиться на холодном полу. Рот мгновенно наполнился кровью, в носу защипало, дышать стало невозможно, и Дилюк судорожно глотнул воздух. Следующий удар пришёлся прямо по ключице, кость хрустнула, ломаясь под тяжёлым ботинком, из горла вырвался непроизвольный скулёж. Ему вторило удовлетворённое хмыканье сверху. Дилюка пинком перевернули на живот, сапог издевательски медленно опустился на красный затылок, вдавливая разбитым лицом в каменный пол. Дилюк даже не услышал, издал ли он какой-то звук. От боли он не мог ни пошевелить связанными руками, ни вдохнуть поглубже сырой воздух. Тело, казалось, просто отказало — даже открыть глаза было невозможно. — Маленький талантливый капитан, — ласково пел над ухом ублюдок из Фатуи, — Такой молодой, а уже при звании. Не проведёшь ли гостям из другой страны экскурсию по вашему прекрасному Мондштадту? Покажешь, где сосредоточены основные силы вашего Ордена, расскажешь про патрульные маршруты, слабые звенья в обороне. Дилюк мычал, мотал головой и жмурился, после каждого своего отказа ожидая удар. И его правда били — сначала просто пинали, оставляя синяки, потом принялись ломать кости. Пальцы на левой руке были уже полностью искалечены, ногти выдраны с мясом, от запястья до плеча тянулась вязь уродливых ожогов: раскалённый едва ли не докрасна нож оставлял на бледной коже почти чёрные следы. От вони горелого мяса и запёкшейся крови кружилась голова, и Дилюка наверняка бы вывернуло, если бы у него оставались силы на отвращение. Но он уже даже кричать не мог. Получалось только скулить и всхлипывать каждый раз, когда кожа на спине лопалась от жара. — Это бесполезно, — в какой-то момент решили сверху, и Дилюк затих, сквозь липкий бред жадно ловя каждое слово своих мучителей, — Уже три часа прошло, а толку никакого. — Второй парень тоже молчит? — Да. — Тащи его сюда. Дилюк беспокойно заёрзал, получил пинок по рёбрам и замер. Горячий нож исчез, и нужно было использовать благословенные мгновения покоя, чтобы прийти в себя. В голове было пусто — ни одной эмоции не осталось, только бесконечная и вымученная усталость. Он не сможет ни подняться, ни идти. У него говорить-то вряд ли получится. Раздались гулкие шаги, рядом, гремя цепями, рухнуло тело. Послышался едва различимый стон, надрывный и отчаянный, но на Дилюка он подействовал как нырок в ледяное Сидровое озеро посреди зимы. Он вскинулся, повернулся и слепо ткнулся вперёд, больше ощущая, чем видя. Дыхание, чуть слышные хрипы, частые всхлипы на вдохе — всё знакомое, родное, своё, но слышать это не хотелось. Кэйа рядом с ним вздрагивал от боли, тяжело дышал и, кажется, что-то бормотал — последнее Дилюку могло и привидеться. Он собирался накрыть Кэйю собой, в болезненном бреду не понимая, что это не поможет, но его схватили за шкирку и оттащили от брата. За волосы потянули, заставляя запрокинуть голову, в лицо плеснули холодной водой. Кровь смыло, и удалось наконец разлепить веки. Дилюк открыл глаза, отплевался и с ужасом уставился на распростёртого на каменном полу Кэйю. Рядом с ним на корточках сидел один из Фатуи и со скучающим видом наматывал синие волосы на кулак. — Смотри-ка, твой маленький подчинённый в шаге от того, чтобы потерять сознание. Хочешь, я ему помогу? Дилюк дёрнулся, но другие Фатуи держали крепко. — У нас есть достаточно сведений о знати Мондштадта. Этот мальчишка находится под опекой твоего отца, верно? Наверное, вы близки. Кэйа выгнулся и раскрыл рот в немом крике: раскалённый нож легко вошёл в плечо и провернулся несколько раз. Низ живота скрутило, и Дилюк скорчился, сдерживая рвотный позыв. — Значит, близки, — бесстрастно заключил мужчина, — Мы будем пытать его на твоих глазах, молодой капитан, пока ты не дашь нам нужную информацию. Больше всего Дилюк боялся именно этого. Не потому, что не смог бы смотреть на мучения брата и выдал бы всё врагам. Наоборот. Дилюк понимал — теперь, когда Кэйю используют, чтобы заставить его говорить, он и слова не проронит. Просто не сможет и рта раскрыть. Потому что у Кэйи взгляд страшный — сквозь поволоку агонии сверкало безумие, в искристом нефрите зрачка читалось отчётливое «молчи». Из земли прорезались лозы, опутали тело, раздирая смуглую кожу. Раздался щелчок пальцами, и по ветвям побежал, весело разбрасывая искры, огонь. Дилюк смотрел на лихо пляшущие язычки пламени как на предателей, хоть и понимал, что в происходящем их вины нет. Его глаз Бога валялся в углу, слишком далеко, чтобы достать, но и достаточно близко, чтобы мучиться от осознания собственной беспомощности. Сейчас его стихия была Дилюку неподвластна — и он мог только скрипеть зубами, глядя, как быстро пламя охватывает опутанное лозами тело. Кэйа бился в ветвях, мычал и кусал губы в попытке сдержать крик — по его лицу текли слёзы, в бездумно распахнутом глазу Дилюк увидел пустоту. Взгляд брата не выражал ничего. — Все рыцари приносят присягу Мондштадту, мы знаем об этом, — сладкий увещевательный голос был слышен даже сейчас, когда Дилюк, не отрываясь, наблюдал за выбеленным лицом Кэйи, — Но что для тебя дороже, капитан? Клятва перед городом или братские узы? Огонь спал, лозы ослабли, выпуская жертву, Кэйа разом обмяк и подтянул колени к груди, глуша рыдания. Фатуи присел на корточки рядом с Дилюком, издевательски пригладил порванный ворот его рубашки и вкрадчиво добавил: — Это только начало. Дилюк его не слушал. Он полностью сосредоточил внимание на Кэйе, ловил взглядом каждое его движение, слушал рваное дыхание. Брат дрожал, стискивал зубы и упрямо молчал. И не бился в истерике, в отличие от Дилюка, которого колотило от отчаяния. — Вы ничего не узнаете, — собственный голос капитан кавалерии не узнал — он звучал решительно и хлёстко, будто говорил это не перепуганный и загнанный в угол мальчишка, а настоящий рыцарь, гордость и оплот Ордо Фавониус. Кэйа вяло повернул голову и улыбнулся, устало и вымученно, но по-настоящему. Единственный глаз пугал краснотой белка: от боли лопнули сосуды, а зрачок затопило темнотой. — Ты выбор сделал, — бесцветно откликнулся Фатуи, — Видимо, незнакомые люди тебе дороже брата. Дилюк только прикрыл глаза, когда услышал, как раздаётся треск кости и Кэйа захлёбывается криком. Никто из этих ублюдков, собравшихся вокруг и гогочущих над мучающимися подростками, не знал и не мог знать, что связывает Дилюка и Кэйю. Фатуи сказали верно — перед родным городом у них была присяга, словами-иглами когда-то исколовшая им языки: они учили её тайком, ещё до вступления в орден, в далёкие детские годы. Вызубренная клятва жгла под сердцем: они обязаны защищать родину. Любой ценой. С Мондштадтом их связывал красивый и чувственный текст из Кодекса. Друг с другом — общее детство, первая чаша вина на двоих, пока прислуга не видит, и гордое звание рыцарей. Никаких обещаний и клятв между ними никогда не звучало: Кэйа не был его братом, он не носил его фамилию, он не являлся наследником их семьи и любимым сыном мастера Крепуса. Они не клялись друг другу в верности и преданности, они вообще редко говорили о своих отношениях. Просто это было привычно и естественно: встать близко-близко, сжать мозолистые, огрубевшие от многочасовых тренировок пальцы, считать с запястья учащённый пульс и дать понять: я рядом. И нет необходимости договариваться и что-то обсуждать. Кэйа знал, когда нужно замолчать и встать за плечом, непоколебимо уверенный в решениях названого брата, Дилюк — когда отступить и прислушаться к раздражённым советам, взглядом затыкая любого, кто посмеет заикнуться об оспаривании приказов командира. Они просто знали и чувствовали друг друга, и нужды в клятвах никогда попросту не возникало. Между ними были другие узы, которые — вдруг — оказались гораздо дороже чего бы то ни было. В их отношениях не было главных и подчинённых, не было вассалов и сюзеренов. Они — всегда рядом, плечом к плечу, на равных, в подобии шутливой борьбы. Именно поэтому Дилюк молчал. Усомниться в Кэйе он попросту не мог. Сделать его причиной падения Мондштадта — тем более. У них на счету слишком много совместных побед и поражений, чтобы сейчас отступить перед общим врагом, сдать позиции и во всем сознаться. Когда всё закончится, Кэйа не простит, а Дилюк не сможет оправдаться. — Ещё немного, и он умрёт, — в голосе Фатуи послышалось раздражённое нетерпение. Дилюк слабо помотал головой. Он всё ещё жмурился и с дрожью слушал, как мерзко в человеческое тело вгрызаются стальные крючья, кусками сдирая кожу и разбрызгивая кровь. Пара капель попала ему на лицо, и Дилюк машинально попытался слизать их. Поскорее бы их уже убили. Поскорее бы эти мрази поняли, что от них они ничего не добьются, лишь бы Кэйа перестал так кричать… — Он скоро умрёт, — раздалось шипение над ухом. Дилюк не глядя качнул головой и заехал макушкой по носу Фатуи. Мужчина схватил его за волосы и приложил и без того разбитым лицом о пол. Сознание на миг помутилось, нижняя челюсть хрустнула, от боли стало трудно дышать. Удар повторился — на этот раз Дилюк не почувствовал ничего, только отстранённо заметил, что ломать ему, кажется, больше нечего. Что происходило дальше, Дилюк помнил смутно. Его подвесили к потолку за связанные за спиной руки, и это окончательно лишило его способности соображать здраво. Боль накатывала морскими волнами, накрывала с головой и мешала думать, оглушала и манила приближающейся смертью. Осталось совсем немного. Скоро Дилюк просто умрёт — захлебнётся идущей носом и глоткой кровью или сломанные рёбра на очередном вдохе наконец окончательно разорвут внутренности. Надо только немного потерпеть, стирая стиснутые зубы в крошево. Кэйе было не легче, его крики и ругательства едва пробивались сквозь кровавый туман, в котором потонуло сознание, но он тоже упрямо молчал — ни мольбы прекратить мучения, ни обещания всё рассказать. Будь они чуть умнее, оставляй они за собой следы, как предложил Хоффман, отряд из ордена уже давно бы был поблизости и, может, составлял план по их спасению. Но Дилюк был самонадеян, слишком очарован своими успехами, и теперь за это расплачивался сполна. Покрытые запёкшейся кровью губы медленно разлепились, и с них уже готова была сорваться глупая молитва Барбатосу о скорейшем избавлении, но слова сухим песком драли горло: Дилюк не смог выговорить даже имя своего Архонта. И когда он понял, что теперь им, кажется, не поможет уже никто, раздался лязг металла, и в сырое помещение ворвался ветер. — Именем Ордо Фавониус… — достиг ушей взволнованный девичий голос. И молитва Барбатосу стала уже не нужна.

***

Кэйа вжимал Дилюка в колонну и в отчаянной мольбе целовал шершавые обкусанные губы. Они оба всё ещё не пришли в себя после ранений — лекарям пришлось постараться и потратить очень много сил, чтобы за несколько недель поставить их на ноги. За это время они успели истосковаться и измучиться, и теперь, когда их наконец выпустили на волю, запреты врачей были забыты — они вцепились друг в друга прямо на главной площади, прячась от лишних глаз под анфиладой. У Дилюка перед глазами всё ещё был тот Кэйа, окровавленный и истерзанный, лежащий на холодном полу. Тогда он даже дыхание его услышать не мог — сейчас частые прерывистые вздохи можно было поймать губами. Руки дрожали, пальцы цеплялись за одежду, волосы лезли в лицо, но важным сейчас казалось только чужое сердцебиение под пальцами — они рядом, вместе, живые и почти целые, и от дикого, ошеломляющего облегчения у Дилюка подкашивались ноги. Упасть не давал Кэйа. Сегодня более напористый чем обычно, он не давал и лишнего вдоха сделать — глубоко и сладко целовал, забирался прохладными пальцами за расстёгнутый ворот рубашки. — Я думал, они тебя убили, — шептал Кэйа, покрывая мелкими сухими поцелуями светлые щёки, — Ты не шевелился, Дилюк, ты даже не дышал. — Ну что же ты, — дурацкая счастливая улыбка не желала пропадать с лица, — Хороший мой, любимый. Со мной всё хорошо, я же здесь. Кэйа не ответил. Он потянул за красные волосы, заставил запрокинуть голову и принялся выцеловывать на шее каждый мелкий шрам. Дилюк покорно поддался и закрыл глаза, чувствуя на коже тёплые губы. Пахло лекарствами, пылью и цветами — лето было в самом разгаре, солнце грело крыши домов, духота тяжело опускалась на землю. Сейчас бы на винодельню, валяться на стогах сена, прятаться среди виноградников и целоваться — долго, сладко, до умопомрачения. В городе было слишком много лишних глаз и ушей. Кэйа первый услышал приближающиеся шаги. Он, напряжённый и взлохмаченный, отпрянул от разомлевшего Дилюка и выпрямился. Взгляд у него был совершенно дикий и испуганный — будто его застали врасплох посреди убийства. Дилюк не выдержал, рассмеялся, схватил его за руку и бросился бежать. Патрульный что-то крикнул им вдогонку, явно заметив рыцарскую форму на беглецах, но его не услышали: Кэйа лихорадочно поправлял волосы и одежду, а Дилюк думал, за каким бы углом остановиться, чтобы заново всё расстегнуть и растрепать. Когда они отбежали на достаточное расстояние, он затащил Кэйю в узкое пространство между домами и даже опомниться ему не дал. Решив, что теперь его очередь ласкать и нежить, он бережно положил руки на смуглую шею и потянулся к губам, но Кэйа вдруг отстранился. Его потерянный и испуганный взгляд блуждал по лицу Дилюка, заново изучая каждую деталь. — Если бы ты умер, я бы этого не пережил, — тихо и честно сказал Кэйа, — Я бы с ума сошёл. Не умирай раньше меня, ладно? — Хочешь умереть первым и оставить меня совсем одного? — неловкая шутка не вызвала даже улыбки. — Нет, что ты. Я не хочу оставлять тебя одного. В одиночестве ты начинаешь делать глупости. — Какие ещё глупости? — возмутился Дилюк. — Очень смешные, — невозмутимо ответил Кэйа, — Рыцари до сих пор из уст в уста передают легенду о том, как тебя одного послали уничтожить слаймовый аэростат, а ты вместо этого его защищал от хиличурлов… — Так это же ты мне сказал, что его нужно защищать! — Дилюк теснее прижал его к стене, забрался пальцами под рубашку и принялся щекотать. Доигравшийся наглец захохотал, изворачиваясь и пытаясь выбраться, — Я тебе поверил! — Ну как так можно? — Кэйа от смеха чуть не плакал, — Дилюк, солнце моё, там же сразу понятно, что аэростат вражеский! У тебя приказ был! Как можно было повестись на такое? Он всё-таки вырвался из захвата, но вместо того, чтобы отбежать на безопасное расстояние, вдруг бережно обхватил хмурое лицо Дилюка ладонями. — Люблю тебя, — прошептал он и согрел надутые губы дыханием. И тогда Дилюк подумал, что ни за что — никогда, ни при каких обстоятельствах — не позволит этому болвану умереть.