Мне некуда возвращаться, кроме войны

Всё, что слышит Хоффман, — мягкий перелив мелодии. Музыка смутно знакомая, родная и любимая, она звучит как колыбельная матери и обещание всегда быть рядом. Хоффман жмурится, трясёт головой и сплёвывает кровь. Он уверен, что от шума он потерял связь с миром, реальность слишком похожа на больной сон — звенит оружие, заходятся в немых криках его раненые подчинённые, но всё это будто не здесь, не прямо перед глазами. Хоффман вытирает с лица пот, перехватывает меч поудобнее и снова бросается в бой. Потом разберётся. Сначала нужно защитить Мондштадт и выжить. Он вонзает клинок в тушу монстра, и звуки возвращаются, накатывают огромной волной и захватывают дух: крики, металлический лязг, скрежет когтей о рыцарские доспехи, рёв чудовищ и свист ветра. Поле боя сплошь усыпано мёртвыми телами монстров и людей, забрызгано чёрной и красной кровью, в носу стоит вонь гниющего мяса — Архонты, да почему эти твари разлагаются так быстро?! Небо расчерчивает пурпурным, посреди схватки разъярённо воет волк. Откуда взялся? Хоффман взглядом выхватывает заляпанного в крови Беннета, мгновение смотрит в зелёные мальчишеские глаза и чувствует, как от отчаяния слабеют руки. Кто, ну кто пустил сюда детей? Магистр Джинн ведь дала чёткий приказ: спрятать всех, уберечь, не позволить видеть. Беннет умело орудует мечом, его огонь мягко проходится по ранам союзников, исцеляя, но ему здесь не место. Гигантский монстр, вырвавшись из-под сдерживающего его ветряного барьера, замечает пепельную макушку сразу — топор поднимается в воздух, Хоффман кричит, рвётся вперёд, не видя ни тянущихся к горлу когтистых рук, ни направленной в грудь стрелы, и понимает, что не успеет. Беннет задирает голову, рефлекторно поднимает меч, будто собираясь отбивать сокрушительной силы удар, но раздаётся вой, и его сбивают с ног. Топор оставляет в земле трещину в метре от свалившегося на землю клубка тел. Беннет задушенно вопит, вырывается, но его дёргают за руку и ставят на трясущиеся ноги. Бледный и перепуганный Рэйзор хватает его за щёки и тянет, словно не веря — вот он, живой, удалось спасти, получилось вытащить из-под удара. Монстр гневно ревёт, грузно поворачивается, и Рэйзор скалится, поднимает клеймор, и Хоффман, забыв обо всём, кричит: — Придурки, бегите! Валите оттуда, бестолочи! Детям не место на войне. Дети не должны умирать от лап чудовищ. Дети… Рэйзор воинственно рычит, Беннет вторит ему каким-то бессмысленным криком — что-то про друзей и побег. Хоффман мысленно клянётся, что собственным же ремнём их выпорет, если с ними что-нибудь случится, за уши на главной площади Мондштадта оттаскает… а потом из-за его спины вырывается пламя. В огне озлобленным воем захлёбывается Рэйзор, обрывается рёв монстра, и на миг кажется, что огонь покрыл вообще всё: целый удар сердца Хоффман слышит только своё сбитое дыхание. Огромная огненная птица пропадает почти сразу же, будто и не было её, но лицо и руки жжёт, обугленный труп монстра валяется под ногами, а Рэйзор и Беннет, покрасневшие от жара, смотрят ошарашенно — не на Хоффмана. Ему за спину. — Господин Рагнвиндр, — Хоффман смаргивает выступившую от духоты влагу с ресниц и смотрит почти благоговейно, — Вы же должны быть на передовой. — Я там и был, — коротко бросает Дилюк и в два шага подходит к детям. Клеймор в руке угрожающе блестит, Рэйзор испуганно пятится, наклоняет голову и едва не насаживается спиной на когти монстра. Дилюк успевает раньше. Одно движение, и шерсть твари вспыхивает праздничным фейерверком. Рука в перчатке опускается Рэйзору на плечо, и тот мрачно сверкает глазами из-под грязной чёлки. — Не уйду, — рычит он, скаля крупные зубы. Его пальцы дрожат, в зрачках плещется упрямство, — Защищать. Беннет, Учитель, семья. Нельзя. Хоффман хочет сказать, что сейчас не время для разговоров, что сзади подбирается ещё несколько монстров, но Дилюк и не собирается разговаривать. Он хватает Рэйзора и Беннета за воротники и тащит за собой в самое пекло битвы, туда, где отчаянно сражаются лучшие бойцы. — Куда? — кричит Хоффман, хотя и так уже всё понимает. Передовая. Господин Рагнвиндр ведёт детей в авангард. В голове стучит — да как же так? Разве можно? Они ведь мальчишки совсем… Дальше додумать не дают — в плечо вонзается стрела, и только кольчуга не позволяет ей нанести настоящее ранение. Хоффман скользит потной ладонью по рукояти меча и едва успевает отразить удар когтей. В Бездну. Мастеру Рагнвиндру можно доверять. В конце концов, это не Хоффман — один из лучших воинов Монштадта, не Хоффману решать, как будет проходить битва. Это не его взгляды высекают искру и жгут кожу тихим гневом, не его перчатки тлеют от плохо сдерживаемой силы, не в его волосах пьяно пляшет буйный огонь — не от него с испуганным рёвом отшатываются обезумевшие монстры. Раздаётся раскат грома, Рэйзор жмурится и шепчет: «Учитель», и Дилюк усмехается. Лиза там, где и должна быть, — рядом с Джинн, мечется молнией между громоздкими врагами, слепит вспышками и бьёт разрядами — больно, до крови, до отключки, пока враг не закатит глаза и не рухнет плашмя на землю. Джинн на поле боя — разгневанная фурия, буря в человеческом обличье, искрящееся напряжением торнадо. Ветер жалобно воет, толкает в плечи грудь, по-детски всхлипывает и падает к ногам, лижет пропитанную кровью землю. Джинн — высеченный тугими вихрями воин, она ветру не друг и не товарищ, она его повелительница и хозяйка. Одно слово, один взгляд — и воздух сочится не тоской и печалью, а выдержанной яростью и болезненной, почти отчаянной, ненавистью. Дилюк легко швыряет мальчишек в гущу сражения, не забыв напоследок ободряюще похлопать по плечам. Хотели боя — пусть получают. Хотели кровавой битвы на грани жизни и смерти — пусть наслаждаются. Когда всё закончится, станет понятно, достойные ли из этих двоих выйдут бойцы. И выйдут ли вообще. Воздух пропитан запахом крови и гнили, глаза слезятся от дыма и вони, слух уже давно не воспринимает ничего, кроме вражеских воплей, а монстры всё не кончаются. Небо тяжелеет тучами, а толпы тварей всё прибывают и прибывают, и чем темнее становится поле боя, тем чаще паника мелькает на лицах рыцарей. Дилюк недовольно цыкает, и огонь вспыхивает с весёлой яростью. Ослеплённые чудовища ревут от боли и кидаются все сразу — ни увернуться, ни отбить удары не удастся. Он на выжженном клочке земли — лёгкая мишень, уязвимая и сладко пахнущая человеческим мясом. Пламя забивается в глотку, кровью идёт из носа, топит невозможно яркой мощью сознание и с треском поглощает всех, кто находится поблизости. Огромная огненная птица, гордая и прекрасная, выкрашивает небосвод в оранжевый и рушится раскалённой громадой на головы самым крупным чудовищам. Дилюк вдруг ощущает себя невероятно лёгким и счастливым, тёмные сомнения перестают крутить живот в неясном страхе не справиться. Как он мог подумать, что проиграет и погибнет в этой битве? Огонь — часть его самого, его верный друг, его ручная птица. Пламя не позволит никому навредить своему хозяину, верно? Дилюк улыбается уголками губ, размазывает по потному лицу сажу и кидается вперёд. Он и его огонь нужны сейчас Джинн — подхватить под локоть, удержать от падения, прикрыть спину, встать у правого плеча и броситься в бой, деля боль и усталость на двоих. Дилюк не рыцарь и не должен чувствовать себя перед ними обязанным, он может сражаться и в одиночку и дать понять, что он, Дилюк Рагнвиндр, никогда не станет в один ряд с бестолочами из Ордена. Может. Но не тогда, когда глаза Джинн налиты предгрозовой темнотой, а на губах стынет изломанная и отчаянная улыбка. Эола рядом с ней искрится от восторга, кружится в опасном танце с мечом и не подпускает никого из врагов к себе и на метр. Она жжёт Дилюка аквамариновой холодностью взгляда, облизывает губы и кидает восхищённые взгляды на собранную Джинн. «Наконец-то», — читается в светлых глазах офицера Ордена, и Дилюк не может с ней не согласиться. Наконец-то Джинн — их добрая, мудрая, проницательная Джинн — наконец-то она жестока. Её светлые волосы покрыты кровью, в её руках оружие, порубившее несколько десятков монстров, в её взгляде плещется уверенность и упрямство. Она знает, что делает. Она действующий магистр, в конце концов. Она снимает котов с деревьев и убивает с лёгкостью заправского наёмника, умеет вежливо кланяться и смотреть при этом ничуть не почтительно, всегда тепло и ласково улыбается… и на глазах Дилюка без каких-либо сомнений разрывает ветряным потоком монстра на несколько крупных, истекающих чёрной кровью частей. Эола любит такую Джинн, Эола такой Джинн поклоняется, такую Джинн Эола готова слушаться и превозносить. Дилюк только усмехается. Он проносится огненной птицей, окружённый рыжими языками пламени, оказывается рядом с магистром. Их взгляды пересекаются всего на миг, — жгучий кармин и покрытая изморозью хризоколла — и битва снова поглощает их, липкими лапами забираясь под одежду и обещая оставить на этом поле навсегда. Никто из них не взял бы в руки оружие, если бы по-настоящему боялся умереть. Для них сражение — часть жизни, калейдоскоп нездорового веселья и кровавой гибели. Есть ли что-то удивительное в том, как сладко жмурится Эола, когда смерть распахивает перед её лицом смердящую пасть? В бою легко. В разворачивающейся вихрем битве не нужно думать и вспоминать. Есть свои, есть чужие, чужих необходимо рубить и жечь, своих — окружать ревущей стеной огня, чтобы ни одна стрела не нашла свою цель. Всё просто. Выполняй правила — и останешься победителем. Когда Дилюк прорывается вперёд и сметает очередной пламенной птицей ряд чудовищ, правила испаряются из головы. Взгляд цепляется за знакомую, будто изо льда выточенную, фигуру, сердце жжёт грудь короткой вспышкой — больно. Он всего на миг позволяет себе поддаться слабости — ведёт отстранённым взглядом по острой линии подбородка, приподнятым в усмешке губам, мерцающим синевой глазам… и спрашивает надсадно, едва способный контролировать голос: — А повязка где? — А повязка больше не нужна. Дилюк еле успевает закрыться от ударившего ему в лицо холода. Помедлил бы хоть мгновение — лишился бы глаз. Больше они не говорят ни слова. Кэйа стоит напротив, всё такой же тонкий и изящный, в глазах — обоих — пляшут искры, но зрачки матовые, без былых игривых проблесков, и взгляд стылый. Дилюк смотрит и ищет. Знает, что безрезультатно, но всё равно пытается. Кэйа улыбается, и с изуродованных шрамами рук срывается огонь. В этом ледяном изломе губ прежнего блядского лукавства ни на йоту. Значит, и во взглядах, и в точных, выверенных годами тренировок ударах — тоже нет ничего знакомого. Значит, резать красивую смуглую шею будет не так страшно. Ветер заходится воем. Дилюк и Кэйа скрещивают мечи.