Мне некуда возвращаться, кроме войны

От ломкой усмешки на бледнеющих губах становится больно. Пальцы не слушаются, Дилюк не в силах придержать Кэйю за плечи. Вместо этого он хватается за собственное горло, будто надеется протолкнуть в лёгкие больше воздуха. Раны ужасные — длинные, глубокие, крестом пересёкшие грудную клетку и выломавшие рёбра. Кости торчат из вспоротого тела, от запаха крови становится дурно. Дилюк вдруг чувствует, как здесь на самом деле холодно — до икоты, до болезненной дрожи. С такими ранами не живут. С ними долго и мучительно умирают. Корчатся, хватают ледяной воздух холодеющими губами, мечтают о смерти и молят Архонтов об избавлении. Кэйа молиться не будет, теперь Дилюк знает это наверняка. Он медленно снимает перчатки и бросает их на обледенелую землю. Вьюга заходится воем особенно зло, свирепо толкает в грудь, требует развернуться и уйти, но Дилюк в своём упрямстве сильнее любой стихии. В конце концов, он несколько месяцев провёл в Снежной, в купели жестоких холодных бурь. Покрытый льдом Мондштадт страшен и угрюм, но отнюдь не смертелен. Его всё ещё можно отстроить. В нём всё ещё можно жить. Дилюк опускается рядом с Кэйей на колени и скользит пальцами по залитому кровью камзолу. Франт. Павлин. Даже на войну не смог прийти, не разодевшись как щёголь. Кэйа дёргается, открывает глаза и смотрит бессмысленным затуманенным взглядом на изуродованные шрамами руки. Дилюк знает, что должен делать. Одно движение, точное и быстрое, — и жизнь под его ладонями прервётся. Давний кошмар закончится — отступят монстры, спадёт сковавший Мондштадт холод, Каэнри’ах, потерявшая последнюю надежду, взвоет от горя. А сердце Кэйи перестанет биться. Он не сможет больше тихо надрывно дышать, каждым вдохом тревожа переломанные рёбра и разорванные внутренности. Кэйа не почувствует боль, он наконец получит избавление и не будет мучиться. Глаза жжёт калёным гневом — Дилюк должен хотеть убить Кэйю за всё, что он совершил, а не потому, что не может больше смотреть на его страдания. Дилюк должен ненавидеть Кэйю. Дилюк должен радоваться возможности собственноручно свернуть ему шею. Это его, Дилюка, промах — если бы он несколько лет назад не смалодушничал, не струсил, не усомнился в своих действиях, ничего бы не произошло. Мондштадт остался бы цел. Джинн не обезумела бы от горя. Если бы он тогда, в страшную дождливую ночь, не остановился, то смог бы забыть. И сладостное предвкушение редких встреч наедине, и горькие, наполненные желанием взгляды украдкой, и боязливые попытки коснуться огрубевших из-за усердных тренировок ладоней. Дилюк уверен: это всё мог бы смыть разгулявшийся тогда дождь. Он совершил ошибку, которая привела к ужасающим последствиям. Кэйа выжил - и привёл на земли Мондштадта тварей Бездны. И город, который он клялся защищать, погрузился в холод. Но всё это можно исправить сейчас. — Я так… — смуглые пальцы схватывает судорога, Кэйа не может их разжать, чтобы схватиться за край камзола Дилюка, и вместо этого обессиленно опускает стиснутый кулак ему на колено, — я так не хотел умирать у тебя на руках. Пальцы Дилюка легко давят на заполошно бьющуюся жилку на смуглой шее. — Не надо, — в глазах Кэйи, стекленеющих и едва ли зрячих, стынет ужас ледяных пустынь. Лицо кривится, тело скручивает спазм — ему больно, ему так невыносимо, что он уже не может себя контролировать, — Ты же потом сойдёшь с ума. Ты не справишься, повисает в воздухе паром прерывистого дыхания. Ты не сможешь этого пережить. Ты однажды добил отца, спас его от мучений, и на долгие годы тронулся разумом. Лишишь жизни ещё и брата — окончательно потеряешь рассудок. — Блядь, — сипит Дилюк, ругательства дерут горло горечью невысказанных укоров, — блядь. — Угадал, — губы почти мертвеца растягиваются в безумной, острой улыбке, и в ней столько прежнего дьявольского лукавства, что Дилюку хочется по-волчьи выть от безнадёжности. Хочется схватить за грудки, встряхнуть и высказать всё, что накопилось, — все обиды и упрёки, всю боль, всё разочарование, всё, что никто из них почему-то не решился обсудить, когда у них ещё было время. — Я ведь не сделал ничего непоправимого? Дилюк тяжело заходится злым, лающим смехом, хватается за горло, впивается ногтями в покрасневшую от холода кожу, болью возвращая себе крупицы трезвого ума. За разрушенными стенами Мондштадта сейчас захлёбывается рыданиями Рэйзор, по-собачьи преданно тыкаясь лбом в холодную ладонь Лизы. Он бы и обнял её, и зарылся бы мокрым носом в густые волосы, вот только ему досталась лишь рука. Отрубленная по локоть. В фиолетовой тонкой перчатке. Всё, что осталось от знаменитой Пурпурной ведьмы, ставшей Рэйзору матерью. За разрушенными стенами Мондштадта сходит с ума от горя Джинн, впивается вихрями-клинками в тела врагов, мечется по полю боя и кричит, и вместе с диким воплем потерявшего всё в одночасье магистра к небу несётся плач Кли, так и не успевшей подарить Альбедо свои рисунки. За разрушенными стенами Мондштадта — трупы рыцарей, когда-то с уважением и трепетом следовавших за Кэйей, молодых и смелых ребят, которым бы ещё жить и жить, любить, разочаровываться, создавать семьи… — Ты… — это Кэйа умирает, это у него разворочена грудная клетка, это его через несколько минут заберёт смерть, так почему невыносимо больно говорить именно Дилюку? Он хочет всё рассказать, бросить в лицо ядовито-злым обвинением: Кэйа всё разрушил. Кэйа оставил сотни детей сиротами, Кэйа обрёк Мондштадт на годы болезненного восстановления, Кэйа добился всего, что хотел. Кэйа лежит перед ним, и взгляд его, пустой и отчаявшийся, застывает, прикипев к ресницам Дилюка. — … на редкость паршивый захватчик. Мы обошлись минимальными потерями. — Правда? — Я никогда тебе не врал. Кэйа не улыбается, просто уже не может, но рука, всё ещё покоящаяся на чужих коленях, дрожит. Дилюк понимает: от облегчения. Глупое предположение, не имеющее оснований, но им двоим, помнится, никогда и не были нужны слова, чтобы друг друга понять. Пускай. Пусть Кэйа наивно думает, что всё и правда обошлось. Так будет лучше — Дилюк всегда был сильнее и выносливее, он справится с непосильной ношей тяжёлых воспоминаний гораздо лучше Кэйи. Он сможет, он вытерпит и не сломается. Не сойдёт с ума, не лишится рассудка, не потеряет себя в бесконечной череде одиноких дней, где сначала не стало отца, а потом — вдруг — и брата. Не стало и клятвы, скрепившей когда-то юные сердца пламенным стремлением защищать Мондштадт. Не стало дома, согревающего запахом винограда. Не стало детских забав, мечтаний, слёз обиды и руки, сжимающейся на плече в попытке ободрить. Всё исчезает и рушится, тает льдом под горячими ладонями. Всё уходит, утекает сквозь пальцы, рассеивается манящей дымкой жестокого наваждения. Кэйа дрожит, слепо тянется вперёд, приоткрывает обескровленные губы в немой просьбе. Дилюк его не слышит — чувствует. Гладит по щекам, цедит сквозь зубы ругательства, прижимается лбом ко лбу и до боли жмурится. — Страшно, — заполошно шепчет Кэйа, — Дилюк, мне страшно… Дилюк проглатывает испуганное «мне тоже», под кожей зверем воет пламя, не желая мириться и отпускать, но выбора нет. Он был все эти годы, всё то время, что они сталкивались и искрили напряжением, не находя слов для разговора и сил для повторной драки, у них обоих выбор был всегда. А сейчас — нет. — Ну что же ты, — шепчет он, — Хороший мой. Любимый. Я же здесь. Остаётся только рвано дышать, вжиматься в изломанное холодеющее тело, причиняя лишь боль, и беззвучно молиться Барбатосу, не подбирая фраз. Дилюк не позволяет себе слёз — Кэйе не стоит их видеть. Он шепчет что-то дурацкое и утешающее, зная: это поможет. Он греет обледенелые щёки дыханием и поцелуями, пропускает сквозь онемевшие от холода пальцы влажные синие пряди, пытаясь успокоить. И когда Кэйа немного расслабляется, прикрывает устало глаза и заходится в приступе кровавого кашля, Дилюк вынимает из-за голени нож. Кэйа реагирует сразу же. Дёргается, открывает глаза, хрипит, но руки Дилюка — руки умелого убийцы. Сталь входит в тело быстро и уверенно, жилка на шее под пальцами ещё мгновение бьётся и замирает. Кэйа больше не дрожит, не сипит от боли и не тянется за прикосновениями. Кэйа больше не дышит. Дилюк опускает его на холодную землю и убирает руки. Окровавленный нож падает на лёд, звенит и откатывается в сторону. Перчатки лежат неподалёку — Дилюк суетливо их натягивает на мокрые руки. Он собирается подняться и идти за стены Мондштадта, но ноги не слушаются. Дрожь бьёт тело, онемевшие пальцы трясутся. Слишком холодно, слишком сильно пахнет войной. Он не хочет здесь находиться, но продолжает сидеть на коленях у израненного трупа и отрешённо смотреть на свои ладони — он под перчатками кожей чувствует чужую кровь. Ничего страшного. Он знал, что рано или поздно это должно было произойти. На войне ты либо умираешь, либо убиваешь. Кэйа выбрал сторону — и умер. Дилюк принял решение — и убил. Не ради Мондштадта — ради измученного брата, не за тысячи мёртвых рыцарей — за полуночные разговоры и объятья у костра. Он всё сделал правильно. Ему не о чем жалеть. Дилюк выдержит. Дилюк не сломается. Дилюк закрывает лицо руками и кричит — хрипло, надрывно, болезненно. Глаза жжёт, и он сильнее прижимает к ним ладони, чтобы завывающая вокруг метель не увидела его слёз. Рыдания дерут глотку горьким ледяным крошевом. Дилюк хватает ртом обжигающий воздух и скулит, кусает губы до крови, бьётся в истерике — изломанный и изувеченный, выигравший в битве и проигравший судьбе. Ветер затихает и ласково перебирает красные пряди, касается лба, будто пытается утешить. У Дилюка больше ничего нет. Совсем ничего. Ни семьи, ни любимого дела, ни родного города — всё смела и разрушила война. Холод охватывает сердце томной ленью: зачем куда-то идти и что-то делать? Выдохни, расслабься, сдайся. Останься здесь. И Дилюк остаётся. Остаётся совсем один.