(Не)Предназначенные

Иногда шаг навстречу возвращает…

      Хенсок не помнит, как добирается до дома. В голове прочно оседают воспоминания школьного туалета и прокуренный запах стен. Где-то на дне, едва заметно плещется остаток запаха Харуто, но сбивается комом тошноты, так и не дающим нормально дышать. Он кое-как вваливается в квартиру, скидывает с себя обувь и идет прямиком наверх, в свою спальню. Не хочется ни переодеться, ни разобрать рабочую сумку, заранее отложив сегодняшние рефераты учеников. Не хочется еще жить, но с этим он пока борется, хоть и понимает, что особо долго не продержится. Все равно сломается.       Кровать сегодня не мягкая, а твердая и сковывающая. Одеяло, к счастью, все такое же теплое, только на эту ночь не греющее, а лишь наглой ложью обвивающее, дающее хоть один чертов раз почувствовать себя в крепких и душных объятьях. Хенсок никогда не любил много спать, потому что боялся, что так теряет лишнее время, которое мог бы уделить работе или же… работе. Уже даже не смешно. Хенсок всегда сторонился лишнего времени для сна, но сейчас мечтал заснуть и уже окончательно. Сейчас он так наивно старался скорее забраться под одеяло, веря, что это спасет его. В детстве же помогало: хватало же только мягкой подушки, уютного приглушенного света ночника и любимого одеяла, — значит должно помочь и сейчас. — Бред.       Не помогает. Не спасает. И надежду рушит быстрее, чем приходит осознание. Хенсок вспоминает себя маленького и все также хватается за мягкую ткань, моля в душе о помощи, всего лишь одной маленькой услуге, — избавить от боли. Ребра ноют, а воспоминания из детства томят тишиной. Его больше никто не будет спасать. Ему больше не на кого надеяться.       Он смеется и дрожащей рукой лохматит волосы. Так странно искать спасения, когда всегда был единственным спасающим для всех. И даже для себя. Хенсок никогда ни в ком не нуждался, надеялся только на себя, всегда тянул руку помощи себе сам. Так чего он ждет теперь? Неужели и правда надеется получить помощь от неизвестности? Это смешно и глупо просить спасти от собственной судьбы. И вряд ли кто-то вообще способен на это. Это смешно, потому что в судьбу нужно верить, ее решения ждать, а результат принимать с ликованием; это глупо, потому что от своей судьбы Хенсок хочет только сбежать. Пока получается лишь давиться.       Он думал, что вся жизнь строится по принципу бумеранга, а потому никогда и не славился плохой репутацией. Не то, чтобы старался только для своего славного будущего, он всегда был сторонником альтруизма. Это не прививалось, а всегда жило в нем.       Он ни разу раньше не сомневался в решениях судьбы, но сегодня позволил. Один чертов раз разрешил себе сломаться. Ведь все равно все уже потеряно.       Хенсок не винит никого, просто никак не поймет. Неужели он совершил что-то настолько ужасное, что теперь должен расплачиваться тем, что имеет? Может он где-то согрешил в прошлой жизни: убивал животных, насиловал людей или занимался надувательством? Может все это вместе было его жизнью, а теперь пришел час расплаты? Он не понимает, насколько его действия должны были быть ужасными и непростительными, что в этой жизни уже родился без права выбора. Да разве может быть в жизни что-то хуже, чем отсутствие выбора? Свободы? В этом мире сейчас вообще есть что-то хуже, чем Хенсок и его «светлое» будущее?       Он комкает в руках одеяло и прячется под него с головой. Думать больше не хочется. Он закрывает глаза и мечтает уснуть, чтобы забыть все случившееся на следующее утро, вместе с кошмарами, которые он теперь уверен, будут преследовать его всю жизнь.       В голове только напуганный взгляд ореховых глаз, а на языке послевкусие от нового запаха, пробирающего до самых костей. Хенсок засыпает и даже не понимает, что сегодня его греет не одеяло, а эти приевшиеся в душу глаза, не дающие забыть о себе ни на секунду.

❦❦❦

      Надежды не оправдываются и на следующее утро. Все случившееся не сон, а Хенсок в сознании и вполне себе живой. Он вновь напоминает себе, что прощаться с жизнью не намерен, но в голос смеется, пока глядит на себя в зеркало — обманывать себя получается паршиво, если говорить честно. Собирается на работу он медленно и рассеяно: сумка находится не сразу, а любимый пиджак, который сегодня должен был поднимать настроение, пестрил непонятным пятном на воротнике. Хенсок не помнит, когда в последний раз надевал его и чем запачкал, но от безысходности просто кидает его в корзину с уже внушительной кучей одежды, обещая себе обязательно заняться стиркой на выходных.       Грязнулей назвать себя он не силиться, просто в последнее время слишком загружен работой и едва ли успевает мыть за собой посуду. Прошлый раз эта ноша пала на Джихуна, зашедшего по счастливому стечению обстоятельств в гости. Его «расследование» шло своим ходом, а ноги сами тогда привели в дом Хенсока. Джихун собирался провести там свой импровизированный перерыв, а по итогу боролся с грудой посуды. Тогда он много ворчал, но послушно намыливал тарелки.       Сейчас Джихун и сам с головой погружен в свои статьи. Особой информации по маленькому убитому мальчонке было немного, редакция то и дело подначивала быстрее разбираться и укладываться в дедлайн, а Джихун каждый день ныл в трубку друга. Он ведь делает все возможное, только всегда забывает об одной единственной вещи — он не полиция и не детективное агентство, так просто с этим делом он не разберется. Хенсок уже устал повторять парню одно и тоже: «Прекрати смотреть телевизор, это просто сериалы. В жизни все не так устроено». И да, это правда, Джихун тот еще наивный начинающий журналист и недо детектив, верящий во все, что видит на экране телевизора. Недавно собрался с духом и начал смотреть «Сверхъестественное», с чего-то вдруг решив, что смерть ребенка обязательно связана с призраками если не чего хуже. Именно тогда Хенсок и потерял друга, закатывая глаза и отключая звонок. Он историк, скептик, а еще с недавних пор побитый судьбой человек — в мистику он и не пытается верить.       Когда сумка все же оказывается найденной, а ключи от входной двери давно теплятся в руке, Хенсок осознает, что все-таки стиркой придется заняться сегодня. На календаре возле выхода красуется «суббота». Он вздыхает, оглядывает беспорядок, оставшийся после недавних сборов, и не спешит снимать с себя пальто. В голове как некстати всплывают бумаги с анализами и по новой заведенная медицинская карта с незначительными поправками в графе вторичного пола. Хенсок решает поехать к родителям.       С сегодняшними неудачными приключениями он предусмотрительно вызывает такси. Раньше их семейный дом находился неподалеку от центра Сеула, в частном секторе. Однако год назад мама Хенсока с чего-то решила переехать подальше от всей индустрии и пестрых вывесок, а отец просто не мог с ней спорить. Интересно, а можно ли эту мужскую покорность назвать признаком дельты? Хенсок задумывается, но ответа для себя так и не находит. В голове все никак не может уложиться, что он не альфа, что, возможно, его отец тоже не альфа, а лишь его подобие. Мужчина кусает губу и следит взглядом за смазанной картинкой деревьев и зданий. Он не знает, стоит ли заводить с родителями столь сложный разговор. В горле першит, а страх медленно обволакивает с головой. А вдруг эта правда станет роковой не только для него самого? Вдруг одна маленькая ошибка даст и в его семье глубокую трещину, такую же, как и на его сердце?       Если его отец не альфа, тогда правда может стать той бомбой замедленного действия, которая постепенно будет рушить сомнениями их семейную идиллию, а под конец превратит все так долго выстраиваемое в груду щепок. Неужели правда настолько ценна? Хенсок лохматит волосы и прибивается головой к холодному оконному стеклу. Эта правда настолько поганая, что не стоит абсолютно ничего. Даже его потраченных нервов.       На его душе скребут кошки. Хенсок так мечтает рассказать все как есть. И неважно кому. Лишь бы хоть немного избавиться от тяжелого груза. Он удивляется, как еще держится и терпит. Себя изнутри он не видит и благодарит хоть за это. Он знает, что там, под этой оболочкой кожи и костей одно сплошное кладбище с кучей крестов и могильных ям. Запах смерти по пятам шагает за ним, разрушая изнутри, добивая снаружи. В душе нет места радости и надежде, все это давно зарыто в тоннах земли и грязи. И что самое ужасное, среди всех этих могил его нескончаемой веры есть одна единственная могила, совсем свежая и только недавно отмеченная крестом. Хенсок вздрагивает и смеется. Эта могила теперь станет и его концом, ведь там зарыт его волк. Его мертвый альфа. И вроде бы, чего расстраиваться, он же и так давно был мертв, а жил в душе мужчины просто иллюзией. Только Хенсок понимает, что лучше бы видел этот наигранный силуэт, лживую и надуманную реальность, чем сейчас погибать в совсем настоящей, но абсолютно нежеланной.       Он не замечает, как добирается до нового родительского дома. Еще пару мгновений перед глазами стоит его волк, со слипшимся в грязи белым мехом и взглядом пустым, мертвым. Мурашки нескончаемым потоком одолевают его тело, но он просто игнорирует собственный страх и выходит из машины. Перед глазами возвышается двухэтажный коттедж, доставшийся его отцу по наследству от дяди. У того семьи не было, а всю свою любовь он посвящал своему племяннику. Дом как оказалось позднее тоже.       Хенсок топчется на месте и не спешит подниматься по лестнице. Его одолевают непонятные чувства, а страх так не вовремя мешается с желанием быть спасенным. По правде говоря, он ведь даже не понимает, что вообще забыл под дверьми родительского дома: понимание, помощь, защиту? Может и так, только сейчас он не уверен, что получит хоть что-то кроме растерянности в их глазах. Вряд ли они, конечно, упрекнут его или вообще откажутся. Просто не поймут, не поверят. Хенсок уверен, что мама все начнет отрицать и наговаривать на современную медицину, а отец просто посчитает бредом, который не стоит его внимания. Хенсок хотел бы также относиться ко всему происходящему, только в отличие от его родителей, у которых жизнь сложилась и сейчас протекала в своем размеренном ритме, его жизнь уже давно сбросилась с обрыва и пролетала очередную сотню миль в промозглую темноту и неизвестность.       Он осторожно взбирается по ступенькам и стучит едва слышно, в тайне надеясь остаться незамеченным. Чуда не происходит. За дверью слышится копошение, голос матери и щелчок замка. Женщина, стоявшая перед ним, удивленно разглядывает незваного гостя и выпускает из рук мобильный, по которому говорила мгновение назад. Ее густые смольные волосы, совсем незаметно поседевшие у корней, собраны в уже привычный глазу Хенсока пучок, а пару прядей нежно падают на ее бледное лицо. Для мужчины она с самого детства запомнилась именно такой: с аккуратной прической, мягким взглядом и словно рисованным акварелью контуром алых губ. Прошло так много времени, она изменилась и стала чуть ниже, но все равно сохранила свою привычную элегантность и хрупкость.       С ее тонких плеч свисает подобно алым губам жакет крупной вязки, который Хенсок дарил на прошлое Рождество. Он долго рассматривает женский силуэт в знакомой одежде. На душе теплеет. Вот он и дома. — Хенсок~и? — удивленно спрашивает женщина и в ответ получает кивок. Ее тонкие губы растягиваются в улыбке, и она тут же спешит обнять сына. Хенсок обнимает в ответ. Он тычется носом в ее мягкие волосы и прикрывает глаза, утопая в том самом любимом запахе детства. Привычная древесина и сочные душистые яблоки мигом пробираются до костей и обволакивают приятным ароматом. Хенсок чувствует на языке сладкий привкус, пока в нос забивается терпкий запах кардамона. Раньше он считал этот запах грубым для такой нежной женщины как его мама, но лишь позднее осознал, как идеально аромат дополняет природную элегантность этой женщины. — Ну что, миссис Чхве, позволите зайти?       Женщина смеется с серьезного тона Хенсока и кивает, тут же запуская сына внутрь. Она спешно поднимает выпавший телефон и следует за мужчиной. — Ну что ж ты так официально. Можно просто Ёнсо, — она игриво подмигивает и протягивает вперед ладонь, а Хенсок смеется в ответ и нежно перехватывает ее хрупкую ладошку, оставляя на ней легкий поцелуй. — Отец в курсе, что ты так спокойно заигрываешь с другими альфами?       Смех в ответ настолько приятный слуху, что Хенсок невольно стопорится, вслушиваясь в родные и любимые нотки, все больше предаваясь воспоминаниям. В памяти тут же всплывают кадры из детства и маленький он, то и дело носящийся по дому и прячущийся под длинными скатертями в обеденный. А потом все такой же звонкий смех мамы.       Она помогает ему раздеться и ведет прямиком в гостиную. Хенсок в этом доме был лишь раз, когда помогал с переездом, а потому сейчас с интересом рассматривает все вокруг себя, пытаясь узнать свою семью с новой стороны. Везде как всегда стоят куча горшков с цветами, а огромная стеклянная витрина в гостиной услужливо хранит мамины фарфоровые фигурки. Хенсок их помнит, особенно свою любимую, которую ненароком разбил еще в детстве. Вокруг тепло и уютно: небольшой камин в самом центре комнаты, мягкие ворсистые ковры и бесконечное множество подушек на диване; любимые отцовские лампы с прошлого дома и несменный книжный шкаф, переживший не одно семейство Чхве. И пусть Хенсок лишь второй раз находится в этом доме, но уже давно чувствует себя на родном месте, привычном и уютном для его потрепанной души. — Чем порадуешь маму? — спрашивает Ёнсо, когда подает чай на маленький стеклянный столик. Она садится рядом с Хенсоком и перехватывает его ладонь, сжимая в своих теплых руках. — Если ты ждешь от меня трогательной истории о моей второй половинке, то спешу огорчить — ее все еще нет, — женщина подобно ребенку дует губы, а Хенсок на это жмет плечами. — Я все также один. — Ты вечно на работе и даешь о себе знать вот так, раз в году. Уже давно пора задуматься о семье.       Хенсок вздыхает, но покорно кивает на ее слова. Этот разговор становится неотъемлемым в каждую их встречу. Женщина вечно находила повод, чтобы напомнить о важности отношений и семейной жизни. Хенсок привык и если раньше воспринимал в штыки, то теперь просто не обращал должного внимания. Не скажет же он ей, что давно нашел себе пару, только он альфа, подросток, так еще и с характером туалетного ёршика. — Я беспокоюсь, ты знаешь, — тем временем продолжает женщина. Она любовно проводит кончиками пальцев по лицу Хенсока и смахивает упавшую на его глаза осветленную челку. Мужчина невольно сильнее жмется к ее мягким прикосновениям. — Отец на работе? — Да, ушел утром и до сих пор не объявлялся. Сегодня выходной, но он как обычно решил взять дополнительные часы.       Хенсок понимающе кивает, а Ёнсо недовольно корчится. — Мы не нуждаемся в деньгах, но он все равно постоянно пропадает на своей работе. Может пора его бросить и найти кого получше?       Хенсок смеется вместе со своей мамой, но мычит, не соглашаясь с ее словами. Он ведь знает, что она слишком сильно любит отца, чтобы куда-либо уходить от него. — А что? Пусть знает какого это, оставлять меня одну в этом доме. Сам-то, наверно, и не скучает особо на своей работе. — Папа раньше был популярен, сама говорила. Не думаешь, что его обязательно кто-нибудь заберет себе? — Еще чего, — Ёнсо возмущенно выпячивает губы, но после вновь улыбается. — Раньше он был нежным и внимательным, а сейчас ворчливый. Недавно сказал, что я стала хуже готовить, — Хенсок удивленно выпучил глаза. — Вот я дала себе недельный отдых. Только на третий день он уже умолял меня приготовить что-нибудь. Привык, что всегда ест по расписанию, а тут остался с одним раменом на целую неделю. Пусть твоему отцу и пошел второй десяток, знай, он похуже твоих детей в школе.       Хенсок и не сомневается. Его папа всегда несмотря на свою строгость был ласков и нежен. И нет, он не прятался за юбкой Ёнсо, оставляя на ее плечах тяжесть главы семьи, просто всегда шел на уступки и любил иногда за это показывать капризы. Больше он любил только баловать женщину, покупая ей едва ли не каждый месяц какую-нибудь безделушку. Раньше ее это радовало, со временем раздражало, а в итоге и вовсе исчерпало себя. Сейчас отец особо не тратится на бесполезные подарки, но зато охотно вкладывается в оранжерею на задней части их дома, которой Ёнсо со скуки активно занимается каждый день. — Любимый, я не тороплю тебя, не подумай, — неожиданно произносит женщина. Она прикладывает ладонь к щеке Хенсока. — Но я хочу знать, что ты не одинок и счастлив. Мое сердце болит, стоит мне только подумать, что ты вот так проводишь все свое время на работе. Я рада, что ты нашел то, что тебе по душе, но как же самое главное? — Мам, я… — Хенсок прерывается. Надпись на ребре, словно поджидая момент, дает о себе знать резкой болью. Хенсок вздрагивает, морщится, но вовремя берет себя в руки, не позволяя маме успеть заволноваться. — Я запутался и просто… — сердце, до этого спокойно отбивающее свой ритм, сейчас рванным биением ломится сквозь грудную клетку. Его страх, который наивно был успокоен родным запахом Ёнсо, наконец, вновь показывает свое истинное лицо. Он видит перед глазами все те же ореховые глаза, он ощущает на себе липкие прикосновения до боли знакомых рук и задыхается, пока вновь исчезает в воронке своих собственных чувств. Оказывается, спасение для Хенсока может быть только напускное.       Он не хочет, но отталкивает руку матери и отодвигается сам. Купол, который, вроде бы, не существовал еще секундами ранее, теперь снова становится щитом от воздействия извне. Самое главное? Неужели любовь — это самое главное? Неужели без нее жизнь Хенсока не имеет значения? Он никогда не видел в словах матери странного подтекста, злого смысла, то и дело режущего слух, но сейчас неожиданно задумался. Она всегда твердит одно и тоже, просит скорее найти себе пару и построить всеми долгожданную семью — значит ли это, что весь ее смысл и смысл жизни Хенсока сходятся в одной непонятной ему точке? Она так жаждет увидеть его в сопровождении его пары, так может ли Хенсок считать, что, оставшись один, потеряет не только свою «будущую» семью, но и ту, которую имеет сейчас? Он сглатывает склизкий ком и качает головой. Нет. Их он не потеряет. Потеряет он только себя. Уже теряет, уже не успевает ухватиться за собственную ладонь, позволяя себе все дальше опускаться в ту самую пучину. Чего он ждет, придя сюда? Какого спасения он ищет в стенах этого дома? — Я думал, что хотел помощи, но на самом деле просто пытался сбежать…       Голос Хенсока с каждым словом утихает. Он все больше пропадает из реальности, в уже сотый раз за эту неделю, прячась в закромах своей души. Он вновь стоит на мертвенно холодной земле, посреди бесконечного числа знакомых могильных ям и смотрит на ту, что роется прямо перед ним. Рядом стоит его волк, мокрый и грязный. Он потрепанный, местами побитый, но держится намного лучше самого Хенсока. Он сродни своему хозяину наблюдает за новой ямой, прямо на глазах раскрывающей свои объятья.       Хенсок сглатывает и отворачивается. Впереди только пустота, но она настолько бесконечно страшна, что он не силиться смотреть на нее в ответ. Для него привычней уткнуться взглядом в промокшую шерсть своего давнишнего друга, чем с теплотой принимать мутную неизвестность. Волк переводит свой взор на него. Его темные, томные глаза внимательно изучают человека перед собой. Пусть он видел Хенсока много раз, но сейчас настороженно наблюдает за ним, словно за незнакомцем. Он издает рык, а его клыки неожиданно опасно поблескивают в промозглой темноте. Хенсок не сдерживается от рванного вздоха. Он боится себя. Боится ту убитую часть себя, которая сейчас так и норовит показать свою силу.       Он вздрагивает и шагает назад. Плевать, что сейчас будет. Он так долго убегал назад, так быстро принял тяжелый итог судьбы, что уже не видит другого выхода его существованию. Ведь так проще. Его волк так не считает. Он скалится и движется вслед за Хенсоком. Теперь в его глазах плещутся ярость и злоба. Его постепенные шаги пугают своей тяжестью, а лязг когтей заставляет всхлипывать и искать пути отступления. Только он не собирается позволять Хенсоку ступать назад. Животное в секунду оказывается подле мужчины. Хенсок не сдерживается от вскрика, но тут же прикусывает губу, боясь только сильнее разозлить своего альфу.       В какой-то момент Хенсоку приходит осознание, что в смерти своего волка виноват он сам. Он опозорил его, заткнул и прогнал прочь. Он заставил его забиться в угол и молить о спасении. Теперь мысль о смерти не кажется такой ужасной. Теперь он знает, что его жизнь пойдет как плата за совершенное предательство. Хенсок покорно прикрывает глаза и ждет своей участи. Он же ведь уже умер изнутри, так что же мешает ему покончить и с внешней оболочкой?       Тяжелое дыхание волка и лязг его когтей отдаются в ушах протяжным шумом. Хенсок стоит и ждет, когда же, наконец, придет его час. Он ждет и надеется, и видит на кромке сознание конец той бездны, в которую давно успел упасть. Остаются лишь считанные секунды.       Слезы наступают неожиданно. Хенсок испуганно распахивает глаза и устремляет их на волка. Тот скулит и жмется теплым мокрым носом к его ладони, прося немного нежности и ласки. Хенсок всхлипывает и падает на землю. Волк ложится рядом и мостит свою грязную голову на ноги мужчины, продолжая иногда поскуливать. Он держится и не дает себе особой слабины, а вот Хенсок пускает все на самотек. Он кричит и ревет так, что темнота содрогается от страха. Он хватается за грязный мех волка и прижимается к его голове, целуя и обнимая так крепко, как только способен. Он жмется ближе к животному и смеется совсем легко. Его грудь нервно вздымается, а слезы то и дело опаляют щеки, но он чувствует, как с его сердца спадает тяжкий груз, а на смену ему приходит невесомость. Он измазывает лицо в грязи, но все равно не смеет отпускать волка из своих объятий, раз за разом даря ему новую порцию поцелуев и ласки.       И сейчас так хорошо и легко, как никогда раньше. Хенсок так долго терял себя, каждый день по крупицам, а сейчас вновь собирает воедино, соединяя все кусочки паззлов. Его волк остался с ним, принял его, все еще верил в него. Он никогда не забывал, кто его хозяин. Хенсок смеется сквозь слезы и шепчет слова благодарности. Его спасала не мама и папа, не Джихун и не любимая работа. Его спасал всегда только он, как и сейчас. Как и вечность до этого.       Силы из ниоткуда вновь наполняют его тело, а пустое сознание медленно заполняется мыслями. Он все еще сломан, а его душа так и теряется песком меж пальцев, но теперь он знает, что еще готов бороться, что еще не создал для себя конец.       Любовь? Для него она не существует. Его судьба лишила любви с самого начала, но теперь он не готов так просто с этим мириться. Его истинный подросток, с непокорным характером, со своей меткой на теле Хенсока. И мужчина не знает, к чему это приведет и чем по итогу станет. Но он знает, что от себя так просто не откажется, а, как и его волк вгрызется когтями в землю и будет идти до конца.       Он открывает глаза и встречается с испуганным взглядом матери. На его губах играет улыбка, а по его щекам беспрерывно стекают слезы. Он с готовностью делает вздох и теперь с большим наслаждением упивается любимым ароматом женщины. Сейчас его больше ничего не гложет. — Ты- — Мам, — шепчет Хенсок и прижимается к ее щеке аккуратным поцелуем. — Я буду счастлив, обещаю.