The Final Mystery

      АДДЕРМИРСКИЙ ИНСТИТУТ       15-ый день месяца Дождя, 1852       Александрия Гипатия сидела за своим столом, организовывая комод, полный неразобранных документов. Она сильно отставала в своей работе — как в офисе, так и за его пределами. Её пациенты прошли через многое за последние две недели, и она старалась уделять им как можно больше своего времени между улаживанием своих собственных проблем. Она пыталась оставить деяния, совершённые ею как Злой Алекс, в прошлом, и двигаться дальше; Гипатия поместила несколько пациентов в отдел восстановления и наняла несколько помощников, помогающих ей в повседневных делах. С момента повторного открытия института для широкой публики, она работала в режиме нон-стоп.       Гипатия кладёт стопку бумаг на стол и смахивает тонкий слой пыли с верха. Мелкие крупицы танцуют в солнечном свете, льющемся сквозь окно, и она улучает момент, чтобы понаблюдать, как они парят и сверкают. У неё не было времени прохлаждаться, и она это прекрасно знала; месяцы, которые она потеряла из-за Злой Алекс, не могли быть возвращены, и были люди, которые нуждались в её полном внимании и сосредоточенности. Она открывает папку сверху и начинает просматривать досье пациента.       Раздаётся стук в дверь, заставляя её вздрогнуть и поднять глаза, различая сквозь толстое стекло расплывчатый силуэт одного из её ассистентов.       — Войдите, — зовёт она его, закрывая файл. Она надеется, что разговор будет коротким.       — Простите, что отвлекаю вас, Доктор Гипатия. Но у вас есть гости.       Его заявление сбило Гипатию с толку. А если быть точнее, то тем, что он сообщает ей о чём-то столь неважном. Она слегка качает головой, на её губах заинтересованная улыбка, и спрашивает:       — В посетителе есть что-то особенно интересное?       Он хихикает, вероятно, будучи смущённым.       — Нет. Просто было запрошено конкретно ваше присутствие.       — Это ведь не чрезвычайная ситуация? — выражение на её лице становится более обеспокоенным, пока она встаёт со стула, хватая своё пальто. — Никто не пострадал?       Ассистент вытягивает перед собой обе руки, тряся ими.       — Нет, нет, что вы, — говорит он беспомощно. Гипатия осознаёт, возможно, слишком поздно, что он так же озадачен и не осведомлён, как и она.       — Хорошо, — она улыбается, обходя стол. Ей нужно было расслабиться; её работа никуда не убежит. В конце концов, люди этого города были на первом месте.       — Давай поприветствуем их, — она закрывает дверь своего кабинета и поправляет волосы в отражении зеркала. Она ужасно выглядит, но придётся обойтись чем есть.       — Они представились? — спрашивает Гипатия, когда они входят в парадный холл. По зданию снуют рабочие, ремонтирующие те части института, которые пришли в негодность из-за повреждения водой и общего износа. Звуки ударов молотков о гвозди и распиливаемого дерева отдаются эхом в глубине институтских коридоров. На данный момент здесь было сложно найти покоя и тишины. Но она не могла – не посмела бы – пустить горожан внутрь до тех пор, пока здание не соответствовало общепринятым нормам.       — Нет, мэм, — отвечает помощник. Но он с энтузиазмом добавляет:       — Но я предполагаю, что они из Тивии.       — Ты предполагаешь? — спрашивает добрый доктор, приподняв светло-коричневую бровь. Они поднимаются по лестнице, ведущей к экипажу:       — На основе чего?       Но когда они завернули за угол и увидели посетителей, Гипатия поняла. Это была их одежда. Обширный континент Тивии был не более чем замерзшей пустошью, основным населением которой была дикая природа. Из клочков цивилизации, сумевших там процветать — Калтан, Тамарак, Мейя, Яро, Прадим, Саммара, Вей-Гон, и их столица Дабоква — очень немногие жили в абсолютном комфорте. Каждая сфера их жизни зависела от выживания и упрямого упорства. В результате, они одевались максимально практично и без особого шика. Если люди Дануолла одевались, чтобы указать своё положение в обществе, люди Морли, чтобы выразить свою индивидуальность и культуру, а люди Серконоса, чтобы сымитировать их богатую историю и архитектуру — люди Тивии одевались, чтобы... ну, откровенно говоря, остаться в живых.       Эти люди, собравшиеся вокруг экипажа, не облокотились на перила и не сидели сложа руки на ближайших скамейках, предназначенных для этого. Они стояли скованно и прямо, как стрела, по стойке "смирно". Единственным показателем, что они, в некотором смысле, отдыхали, был редкий тоскливый взгляд, направленный на бескрайнее бирюзовое море. Но даже тогда она не могла увидеть их глаз. На них были красные очки, закрывающие большую часть верхней половины лица. Высокие, плотные воротники обрамляли их бледные и суровые лица. Их шинели были длинными – почти до самых пят! – и столь же черными, как уголь из шахт Карнаки. На них также были шарфы, обычно закрывающие нижнюю половину лица, но ткань была опущена. Скорее всего это была их гвардейская униформа, следственно, они не могли не носить её в путешествии несмотря на высокую степень дискомфорта.       Взгляд Гипатии привлекла единственная выделяющаяся фигура. Она была единственной из группы, кто двигалась. Если быть точнее, расхаживала. Обе руки, облачённые в перчатки, находились за спиной. Цоканье её каблуков об камень сильно походило на метроном своим размеренным темпом.       Самой выдающейся в ней вещью, пожалуй, было лицо.       Не из-за красоты, нет, хоть природа ей её не обделила. Оно было знакомым.       — Соколов? — спрашивает Гипатия, не веря своим глазам. Гвардейцы замечают её присутствие и встают по струнке, каким-то образом ещё прямее, чем ранее. Девушка останавливается и поднимает свой взгляд на Гипатию. Доктор делает глубокий вдох.       Её глаза были зелёными, как вечнозелёные растения, неестественного цвета, который поначалу мог показаться притягательным, но вскоре стал бы действовать на нервы. Её взгляд был совершенно другой темой. Мысли же этой девушки были... недобрыми. Аналитическими. Всезнающими. Её волосы были невероятно тёмными. Здесь, в Серконосе, мужчины и женщины тоже щеголяли чёрными волосами, но оттенками всегда были тёплые коричневые цвета. Её же волосы на солнечном свете отливали серым и голубым — холодным. Она бесспорно была Соколовой.       — Ах, Доктор Гипатия. Для нас это большая честь. Надеюсь, что Вы простите мне неожиданность моего визита.       Александрия трясёт головой в попытке очистить свои мысли.       — Не беспокойтесь насчёт этого. Но, прошу меня извинить, я знаю Вас? Лично?       Внезапно молодая девушка выглядит очень растерянной. Она заикается, невольно раскрыв свой рот и переминаясь с ноги на ногу. Вдруг, так она казалась намного человечней.       — Я думала—? Что ж, я полагаю, что отец никогда не говорил ни о ком, кроме себя. Он также никогда не упоминал обо мне ни в одной из своих автобиографий, так что неудивительно, что он не говорил обо мне в разгар переворота, — каждое слово было тщательно подобрано; с её лёгким тивианским акцентом, это звучало так, будто она читала стихи.       — Я Амелия, дочь Антона Соколова.       Она протягивает свою тонкую руку Доктору Гипатии, которая без промедления пожимает её. Гипатия не хотела об этом думать, но непристойная мысль всё равно всплыла на поверхность её разума.       Неужели она одна из многих незаконнорожденных детей Соколова?       Александрия заставляет себя улыбнуться, стараясь из-зо всех сил не выдавать свои мысли.       — Он не обсуждал это... — как бы выразиться... — семью со мной, нет. Но мы и не были особо близки.       — Пусть так, но я уверена, что вам не составит труда увидеть сходство, — Амелия улыбается, и это действие кажется отрепетированным. — Мне говорили, что я унаследовала его нос.       — Я бы даже сказала, что Вы унаследовали почти всё, — Доктор склоняет голову набок, с любопытством изучая черты лица юной девушки. — Хотя Вы гораздо моложе и красивее.       Понимая, что она пялится слишком долго, Гипатия слегка краснеет и прочищает горло. Улыбка Амелии становится более искренней: видимо, это её позабавило.       — Могу я Вам чем-то помочь? Похоже, что Вам пришлось проделать долгий путь, чтобы добраться сюда. Какими ветрами?       Молодая девушка снова заводит обе руки за спину, смотря на отбеленные стены Аддермира:       — Я приехала из Тивии, где работаю в очень похожем институте. Возможно, Вам приходилось слышать о Фонде Сеченова в Калтане?       Гипатия прижимает свои руки к животу, сцепляя их в замок.       — Да, разумеется.       — Я путешествую по островам в попытках собрать информацию для моей диссертации. Она о неврологических повреждениях и регенерации повреждённых клеток мозга. И я уверена что Вы знаете, что случаи, в которых повреждение мозговой ткани не катастрофично, невероятно редки. Мне нужны те, в которых пострадавший ещё способен ответить на ряд вопросов.       Гипатия осознаёт её слова и переваривает их в тишине. В отделе восстановления находятся несколько пациентов, кто мог бы подойти для этого расследования. Почти все были шахтерами, получившими несколько сотрясений, из-за чего могли говорить, но не держать ложку или ходить. Тем не менее, у большинства были семьи, согласно доверенности, нужно было бы спрашивать разрешения. Это оставляет двух, у которых не было родственников и чей разум был достаточно ясен для принятия в этом участия.       Ну, технически, три.       — Я поняла Вас, — говорит Александрия. — Врочем, я не могу не отметить, что Вы намного амбициознее, чем я в Вашем возрасте. Я никогда не путешествовала в такие дали ради диссертации. И куда Вы планируете направиться после?       — Скорее всего в Дануолл, — отвечает Амелия, склоняя подбородок в сторону севера. — Но это только если мы не найдем ничего здесь. Вы — наша последняя остановка в Серконосе, и мы надеялись, что сможем отправиться домой после этого.       Доктор кидает взгляд через плечо Амелии, направленный на четверых-пятерых гвардейцев.       — Позвольте спросить, почему у Вас такое внушительное сопровождение?       — Это исследование получило поддержку самих Верховных Судей.       Александрия открывает рот, чтобы что-то сказать, но не находит слов. Да не может быть, думает она про себя, какое им дело до подобного расследования? Зачем Судьям вообще вмешиваться в подобное, если обычно подобные задания поручаются высокопоставленным доктором их двора?       Видимо, её скептицизм был написан на её лице. Амелия закрывает глаза и улыбается, издавая лёгкий смешок. Не говоря ни слова, она достает из кармана двубортного пальто письмо с официальной печатью Верховных Судей.       — Вот заявка.       После непродолжительного спора Гипатия ведёт предполагаемую Соколову по недавно отремонтированному коридору реабилитационного отдела. Несмотря на её возражения, она взяла с собой гвардейца.       — Уверяю Вас, пациенты совершенно безобидны. Почти все очень милые и добрые. Из двоих, которых мы посетим, ни один не усложнял жизнь моим помощникам.       — Я не сомневаюсь в правдивости Ваших слов, доктор. То же самое я говорила и Верховным Судьям, но они настояли как минимум на одном стражнике, чтобы убедиться, что у меня не появятся проблемы. Он не будет каким-либо образом говорить или взаимодействовать с пациентами, даю Вам моё слово.       Амелия больше смотрит сквозь мерцающие стекла окон, чем туда, куда они шли. Её небольшой блокнот и медицинский саквояж прижаты к груди. Стражник безмолвно следует позади.       Гипатия чувствует горечь во рту. Это было чрезвычайно бестактно. Эти люди были под её опекой, и их личная информация была их и только их. Это было похоже на выставку; позволить каким-то незнакомцам из Тивии получить доступ к их личной жизни. Более того — какой силой обладал тивианский совет здесь, в Карнаке? Было ли это тем, о чём ей сперва стоило бы сообщить герцогу? Хотя, в конце концов, это был лишь запрос на расследование. Пожалуй, не пристало герцогу заниматься такими мелкими вопросами.       А эта девушка? Она была Соколовой, хотя бы это было ясно. Её родство с Антоном вкупе с официальной заявкой из Тивии не давали отбросить тень сомнений на её легитимность как учёного.       В конечном счёте, разговоры с пациентами безвредны. Да, это было инвазивно, но не противозаконно.       Она приводит двух посетителей к мистеру Гарсии и мистеру Риверу: двум угольщикам, которые были идеальны для исследования и, к тому же, являлись приятными личностями. Мистер Гарсия поприветствовал тивианцев с завидным энтузиазмом, и отвечал на вопросы, используя простой язык жестов, которому его учили ассистенты Гипатии. Мистер Ривера был более сдержанным, смущённый внезапным визитом, но он открылся им благодаря терпеливым подбадриваниям от Александрии.       Гипатия присутствовала на обоих интервью. Она сидела рядом с Амелией, пока девушка зачитывала вопросы, записанные на листке потрёпанного блокнота. Назвавшаяся Соколовой не предлагала ни толики доброты к пациентам: озвучивание вопроса никогда не сопровождалось улыбкой, а когда она получала ответ, с её стороны за этим не следовало никакой похвалы. Гипатия взяла это бремя на себя, и к концу всего этого была порядочно огорчена. Эта девушка все свои расследования проводила таким способом? Было ли её стоическое поведение частью расследования? Будь оно так, она не предприняла ни единой попытки остановить Гипатию от поддержания позитивного настроя пациентов.       Александрия подавила своё раздражение. Иногда молодые натурфилософы были... эксцентричными.       — Что ж, надеюсь, что это было информативно. Как я и упоминала, здесь довольно мало пациентов, доступных для свободного посещения, — Гипатия специально фразирует это таким образом, пытаясь вежливо подтолкнуть молодую девушку к выходу. — Мне очень жаль, что мы не смогли оказать больше помощи в Вашем деле.       Амелия, всё ещё что-то записывающая в своём блокноте, оторвала взгляд от её работы. После недолгого колебания, она медленно начинает:       — Доктор, прошу простить мою дерзость, но до меня дошел слушок об одном из пациентов здесь. Я надеялась, что он будет одним из людей, которых вы нам представите.       Несмотря на нечёткость формулировки этого утверждения, Гипатия сразу поняла, про кого говорила тивианский философ.       — Извините, но если вы говорите о том, о ком я думаю, визиты к этому пациенту были строго запрещены императрицей Эмили Колдуин.       Хоть её слова были очень решительными, Амелия продолжала давить.       — Так он здесь? У меня были некоторые сомнения... Прошу, позвольте поговорить с ним хоть минутку—       — Довольно, — Гипатия редко позволяла себе поддаваться гневу. Это было слишком знакомо. — Мне не хочется быть грубой, но я дала Вам то, за чем Вы пришли. Теперь я должна попросить Вас уйти.       В коридоре воцаряется тишина. Пролетающие за стеклом облака заставляют его мерцать.       — Доктор Гипатия!       Александрия оборачивается на крик и видит одну из своих помощниц, мчащуюся по коридору, её лицо бледно как смерть. Она останавливается в паре метров от них, приваливаясь к стене.       — В лечебнице пожар!       Гипатия вздрагивает.       — Как это возможно? — спрашивает она, не обращаясь ни к кому, подбегая к своей помощнице.       — Одна из бунзеновых горелок оказалась перевернутой, — прохрипела ассистентка, — Мы пытаемся вытащить все бумаги и тетради, но огонь быстро распространяется—       Гипатия следует за помощницей по направлению к суматохе, но останавливается и поворачивается к её тивианским гостям. Амелия выглядит ошарашенной, её взгляд метается от её стражника к основателю института.       — Идите, мы будем здесь. Делайте то, что должны.       Глаза Александрии суживаются в моментарном подозрении, но она не может позволить себе колебаться, поэтому продолжает следовать за помощницей, вскоре заворачивая за угол.       Амелия и гвардеец провожают её взглядом и медлят с секунду, размышляя, прежде чем молодая девушка поворачивается к её спутнику и говорит на тивианском:       — Не думаю, что у нас много времени: мы не должны медлить. Помоги мне найти палату.       Пара начинает заглядывать в окошки дверей оздоровительного зала, окликая друг друга, когда их результаты оказываются негативными. Когда Амелия доходит до последней двери справа, она жестом говорит стражнику подойти.       — Он здесь, — бормочет она себе под нос, её голова чуть ли не кружится от волнения.       Она видит его, мирно спящим на кровати. Его было бы невозможно опознать, если бы не его левая рука, свисающая с края кровати и демонстрирующая отсутствие большого и указательного пальцев. Попробовав открыть дверь и обнаружив, что она заперта, она прикладывает к ней правую руку и сгибает ноги, фиксируя их на полу.       — Советую тебе отойти, — обращается она к гвардейцу. Тот беспрекословно повинуется.       Одним чётким движением она отводит руку назад, сжимает её в кулак и ударяет дверь, отчего она чуть ли не слетает с петель. Дверь с грохотом бьётся о соседнюю стену, будя обитателя этой комнаты. Амелия и её стражник входят внутрь, бросая взгляд на дверь и отмечая вмятину в металле.       — Какая досада, — говорит тивианка, — Это будет довольно трудно объяснить. Нужно действовать быстро.       В конце концов, она переводит взгляд на Кирина Джиндоша. Мужчина съежился в углу своей кровати: он был явно напуган и растерян. Его волосы сильно отросли и начали завиваться на концах, на его лице виднелась щетина. Его глаза были широкими и совершенно пустыми. Он выглядел как ребёнок — испуганный, беспомощный и обеспокоенный.       — Кто вы? — лепечет он. Даже то, как он говорил, выдавало его душевное состояние. Его слова мгновенно выдавали его чувство страха.       — Ч-что вы здесь делаете?       — Успокойтесь, Великий Изобретатель, — Амелия поднимает обе руки в воздух, якобы демонстрируя, что она безоружна. — Меня зовут Амелия. А это Франц. Сними свою маску, Франц, чтобы наш друг мог видеть твоё лицо.       Гвардеец повинуется, показывая своё лицо бывшему изобретателю Серконоса. Два мужчины молча смотрят друг на друга. В конце концов, Франц отмечает:       — Ты не шутила. Он чуть ли не моя копия.       — А я о чем, — говорит Амелия, улыбаясь. — Это даже жутковато.       После она возвращает своё внимание к Джиндошу, который всё ещё прижимался к стене.       — Я проделала очень долгий путь, чтобы найти тебя, дорогуша. Я знаю что ты не знаешь меня и, должно быть, очень напуган, но у меня для тебя есть подарок.       Она посылает ему улыбку, и, возможно, эта была её единственная искренняя улыбка за весь день. Она протягивает руку к изобретателю, который пару секунд пялится на неё. Он неуверенно кладёт свою дрожащую руку в её, и она помогает ему подняться, стараясь двигаться медленно и осторожно.       — Ну вот, молодец, — воркует она, протягивая руку, чтобы убрать выбившуюся прядь волос с его бледных глаз. — Я так рада вручить тебе этот подарок. Видишь ли, я работала над ним на протяжении месяцев. И когда я услышала о тебе, я решила — это самый достойный этого подарка человек.       Джиндош робко улыбается, пока она говорит. Она видит, как пылают его щёки.       — О, я люблю подарки, — он поднимает на неё взгляд и так же быстро его отводит. Такой робкий.       — Я знаю, — напевает она, доставая из сумки блестящий металлический предмет.       Он несколько напоминает какого-то жука. Его передняя часть гладкая и блестящая, с единственной выпуклой круглой частью посередине. Из нижней части торчало несколько иголок, походящих на ножки. Она нажимает на круг, который загорается ярко-голубым — работает на кристаллизированной ворвани — и иголки вытягиваются, готовые к инъекции.       Джиндош вопросительно смотрит на него. Когда он включается, он бледнеет и пытается отстраниться. Амелия кладёт тяжёлую руку поверх его.       — Не бойся. Я бы никогда не причинила тебе вреда, — в её словах нет ни капли лжи.       — Повернись ко мне спиной, пожалуйста, — говорит она, давая терпеливые и поощряющие улыбки бывшему изобретателю. Поначалу он колеблется, но в конце концов повинуется, как и сделал бы ребенок, глядя в окно его спальни на воды Карнакского залива.       Амелия проводит пальцами по его затылку, вызывая табун мурашек. Найдя нужное место, она осторожно помешает устройство на заднюю часть шеи Джиндоша. При контакте устройство прижимается к плоти, погружая иглы в кожу и нервы. Его мозг поражает сильный электрический разряд; Джиндош издаёт паникующий вопль от боли, прежде чем его ноги отказывают. Амелия ловит его одной правой рукой, удерживая и прижимая его к себе с относительной лёгкостью, несмотря на разницу в весе. Она аккуратно укладывает его на кровать, поочерёдно приподнимая его веки. Его зрачки расширились: устройство работало.       — Наше время на исходе, —подаёт голос гвардеец, выглядывая в коридор. — Она скоро вернётся. Давайте его мне, я понесу его.       — Твоя помощь не потребуется, — отвечает Амелия, проводя рукой в перчатке по лицу изобретателя. Его глаза медленно открываются, и он устремляет на неё совершенно пустой взгляд. Он находится где-то между бодрствованием и сном. Отлично.       — Что вы имеете ввиду? Разве я здесь не для этого?       — Ты действительно очень похож на него. Это поистине пугающе, — Амелия помогает изобретателю сесть; он безучастно пялится на стену напротив. — Мне очень повезло, когда я нашла тебя — я не была уверена, как провернула бы это иначе.       Гвардеец хмурится. Его рот открывается, и он заикается, пытаясь подобрать слова. Молодая девушка — Соколова — поднимается и смотрит на него с невозмутимым видом. Она подходит к нему, кладя свои руки на его щёки. Он замирает, не зная, что ещё может сделать, и с отчаянием смотрит в её зелёные глаза.       — Будущие поколения поблагодарят тебя за грядущую эпоху достижений.       Она притягивает его лицо к своему и нежно целует в лоб, прежде чем повернуть и свернуть ему шею с приятным "треск". Он безвольно падает на пол.

~

      Спина Гипатии прижата к стене. Она прикрывает свой рот тонкой рукой, стиснув зубы. Она ждёт и наблюдает за двумя членами Карнакского караула: они стоят около окна маленькой комнаты отдела восстановления, опуская грейферы в залив ниже. Они тужатся, напрягая мышцы спины, и опираются ногами об подоконник для равновесия. Трое её ассистентов ждут в холле — один из них был личным сопровождающим мистера Джиндоша. Они были одинаково молчаливы.       — Почти... есть! — кряхтит один из гвардейцев. Он напрягается, протягивая руку через окно и хватая тело за одну руку и ногу. Его компаньон помогает ему протащить труп сквозь окно, аккуратно кладя его на пол.       Один из помощников ахает и поворачивается, пятясь назад. Гипатия чувствует запах человеческого мяса, смешанного с морской солью, и закрывает глаза, чтобы не упасть. Она отталкивается от стены и подходит к телу, глядя вниз на останки.       Оно было частично съедено миксинами. Вся левая сторона его лица просто исчезла, за исключением кусочков мяса на кости. Обе его ноги отсутствовали, одна от икр, другая от бедра. Должно быть, он упал головой вперёд; его шея была сломана под чудовищным углом.       — Это он? — спрашивает один из гвардейцев.       Гипатии стыдно сказать, что она не знает. Его лицо было съедено и разбито об камни. Оно было в синяках и опухшее. Она помнит изобретателя по тому времени, когда она проводила с ним время, помнит его загорелое и худое лицо, но здесь это было бесполезно.       — Лена, — она поворачивается к персональному сопровождающему Джиндоша. — Мне нужно, чтобы ты опознала тело.       Юная девушка была в слезах. Она очень сблизилась со своим подопечным, и, исходя из её отчётов, очень дорожила им. Она расчёсывала ему волосы и помогала на прогулках. Они были друзьями.       Она плетётся к телу, смотря куда угодно, но не на него. Судя по выражению на её лице, её вот-вот стошнит от одного только запаха. Наконец, она смотрит вниз и издаёт душераздирающий всхлип, закрывая лицо руками и утыкаясь в плечо Гипатии, вновь начиная плакать.       — Это он, — говорит Гипатия, — Спасибо вам, но дальше мы сами. Эндрю, подготовь тело для кремации. Мне нужно написать Эмили.       И что ей сказать? Что какая-то тивианка, назвавшаяся дочерью Антона Соколова, без предупреждения прибыла сюда, и что Александрия позволила ей пообщаться с несколькими выбранными пациентами, и каким-то образом к концу дня её лаборатория для профилактики почти сгорела дотла, а Кирин Джиндош оказался мёртв? Как начать? К тому времени, как Гипатия и её помощники смогли остановить огонь и вытащить неповреждённую документацию, группа тивианцев уже исчезла. Дверь в комнату Джиндоша каким-то образом была погнута внутрь и свисала с петель. Кто на такое способен? Ни в коридоре, ни в комнате не было никаких следов повреждений. Лишь окно, оставленное открытым, и тело в море под ним. Неужели она ворвалась сюда только для того, чтобы убить Джиндоша? Была ли она тивианским убийцей? Но почему сейчас, когда Джиндош совершенно безвреден?       Александрия кладёт ручку на бумагу. Она отправляет письмо императрице, которая, спустя две недели, отвечает:

Доктор Гипатия,

Мне очень жаль слышать о произошедшем в Вашей лечебнице. Надеюсь, не было утеряно ничего, чего нельзя было бы восстановить.

Что касается Джиндоша, то, должна признаться, меня озадачивает, зачем кому-то понадобилось убивать его в таком состоянии. На данный момент я не могу подтвердить, действительно ли эта девушка была биологической дочерью Антона. Антон никогда не упоминал о ней или о детях ни при мне, ни при моём отце. Возможно, она солгала. Я могу написать Соколову и спросить об этом, но я уверена, что у него полно детей, о которых он не знает.

Потеря Джиндоша очень прискорбна. Я сделала всё, что было в моих силах, чтобы он выжил, хоть и ценой его интеллекта. В настоящее время мы можем лишь принять лучшие меры предосторожности.

Пожалуйста, не вините себя. У него было много врагов. Просто в этот раз они смогли его достать.

С наилучшими пожеланиями,

Её Имперское Величество

Эмили Дрексел Лела Колдуин

Первая Своего Имени, Императрица Островов