The Final Mystery

      ТИВИЯ, ВЕЧНОМЁРЗЛЫЙ ЛЕС       23-ий день месяца Ветров, 1852       Кирин Джиндош просыпается и переворачивается на спину, сонно моргая в потолок. Он богато украшен: медный металл с светло-зелёным оттенком коррозии образовывал узор медовых сот. О, думает он про себя, это довольно старое здание — подобные конструкции не используются в современной архитектуре.       Как только он заканчивает эту мысль, на её место приходит другая. Потом ещё одна. Текучие, ясно сформулированные, многосложные. Он пытается сесть, но его спина болит и прилив крови к мозгу чуть его не вырубает. Да, он чувствует себя тошнотворно, но он настороже. Восприятие! Воспоминания начинают возвращаться в фокус словно буи, всплывающие вверх на поверхность воды.       Он знал своё имя, свой титул, и дело всей своей жизни. В течение нескольких месяцев всё это было окутано туманом. Он знал о них, да, но казалось, будто они принадлежали кому-то другому. Теперь, они снова были его.       Он проверяет способности своего мозга, осматривая комнату, в которой находится. И какая же это великолепная комната! Высокий потолок, поддерживаемый рядами книжных стеллажей и длинные, толстые стёкла окон. На стоящих вокруг него столах стояли банки с формалином, в которых плавали различные части тел. На каждом из них было по подносу с хирургическими инструментами, некоторые из которых были недавно использованы, а другие аккуратно разложены. Раскиданные повсюду бумаги и открытые тетради были испещрены корявым почерком. Он же находился в центре комнаты на металлическом столе, предназначенном для операций.       Окончательное осознание ситуации пугает его, и он смотрит вниз на своё тело, облечённое в хирургический халат, и начинает похлопывать по нему в поисках признаков боли или потери частей. Он проверяет свои ноги, грудь, свой живот, и наконец доходит до своего затылка — где он обнаруживает холодный металлический предмет, прочно прикреплённый к его шее.       Его внимание привлекает скрип открывающейся двери. Он напрягается, начиная понимать, в каком положении он может находиться, и оглядывается вокруг в поиске чего-нибудь, что можно использовать для самообороны. К счастью, инструментов тут более чем достаточно: он тянется за щипцами но, к своему ужасу, обнаруживает, что не может взять их в руку.       — Не стоит этого сделать, ты только навредишь себе. В проёме стоит девушка. Она держит поднос с едой; пар из миски затуманивает её круглый очки.       Взгляд Кирина метается между щипцами, его дрожащей рукой и незнакомкой.       — Что происходит? Что вы со мной сделали?       Девушка кладёт поднос на один из рабочих столов, сметая для этого в сторону несколько своих записей. Она берёт стакан с водой и подходит к хирургическому столу.       — Ты имеешь ввиду, что я сделала для тебя? — затянутая в перчатку рука протягивает ему стакан, словно предлагая перемирие. Он не может отрицать непереносимую сухость в своём горле и неохотно протягивает руку, чтобы взять его.       — Двумя руками, — говорит она. — А то уронишь. Он застывает. Его руки действительно уже дрожали там, где зависли между ним и стаканом. Джиндош пытается сжать руку в кулак только для того, чтобы обнаружить, что его мышечная память забыла, как это делать.       — Что... со мной не так? — он стискивает зубы; в нём клокочет ярость.       Молодая девушка склоняет голову набок, ничего не говоря. Стакан воды в её руке совершенно неподвижен.       — Ты не помнишь? Тебя недавно навестила Эмили Колдуин.       Услышав это имя, Джиндош разворачивается, перебрасывая ноги через край стола. "Кирин, успокойся", — убеждает он себя, — "не могло с тобой такого случиться". Он пытается встать. Обе ноги упираются в пол, и его колени не выдерживают вес его тела. Они подгибаются под ним, и он делает попытку сделать шаг вперёд или подстраховать себя, но его конечности ему не подчиняются — не могут подчиниться. Если бы девушка его не подхватила, то его лицо уже познакомилось бы с полом. Её рука обвивается вокруг его талии, и он помнит, как отмечает, что конечность была по-странному твёрдой. Затем все мысли, даже успокаивающие, улетучились, и он вспоминает, что именно случилось в тот жаркий, невыносимо скучный день.       Когда он закрывает глаза, он всё ещё видит перед собой мерцающие жилы электричества и слышит странное гудение Бездны в ушах. От может слышать и себя, вспоминая собственные слова и страх — беспомощный ужас — в его голосе, когда он умолял её остановиться. А после — всё погрузилось в темноту.       Джиндош чувствует тяжесть в животе. Мусорное ведро появляется перед ним прежде, чем его может вырвать на плитку. Чужая рука успокаивающе гладит его по спине. Он не может прекратить судороги, даже после того, как его желудок был полностью опустошён. Девушка отодвигает ведро в сторону и садится рядом на полу, её рука всё ещё на его спине.       — Я извиняюсь, — говорит она просто. — Мне не стоило так резко поднимать эту тему. Я подумала, что ты заслуживаешь знать об этом как можно раньше. Из его сгорбленной позы Кирин видит только длинные пряди тёмных чёрных волос, лежащих на её коленях. Его разум вновь начинает проясняться, и он думает, что может узнать её.       — Мои моторные функции... мягко говоря, повреждены. Это не может быть эффектом электрошоковой машины. Никто из людей, на которых я проводил эксперименты, не подвергались такому серьёзному повреждению нейронных связей, — он одновременно встревожен своей ограниченностью в движении и облегчён тем, насколько просто к нему приходят мысли. Но в основном он истощен.        — Это и не оно. Я могу всё тебе объяснить после того, как ты привыкнешь. А пока, давай поднимем тебя с пола, идёт?       Его живот жжёт унижение и тревога. Его усаживают в инвалидное кресло с прикреплённым к подлокотникам подносом. Его блюдо с едой покоится на нём — от миски с овощным супом поднимается пар, рядом ломтик хлеба, чашка с горячим чаем и стакан с ледяной водой. Столовое серебро звенит об тарелки, когда его катят по длинным коридорам дома.       "Дом" был неподходящим словом. Оно выглядело как старая зелёная оранжерея; комнаты когда-то выполняли роль лабораторий или офисов. Стеклянные внешние стены поддерживались темно-зелёным металлическим каркасом.       — Где мы находимся? — спрашивает он девушку, толкающую коляску по фойе. Они сворачивают в один из тёплых коридоров: вся его левая часть сделана из стекла, позволяя ему увидеть ярко-белый лес за ним.       — Мы в Тивии, — просто ответила она. — На окраине Дабоквы. Это мой дом. И я уверена что ты заметил, но он не всегда был моим. Некогда он принадлежал удалившемуся от дел философу, открывающему свои двери публике для проведения уроков по анатомии. Ты был в одной из бывших аудиторий, когда проснулся. Большинство из них я переделала в личные кабинеты. Но у меня всё ещё остались комнаты, на которые уже есть некоторые планы.       — Это ведь оранжерея? — интересуется он, замечая, насколько внутри тепло несмотря на холодрыгу сразу за порогом.       — Именно. Но я должна признать, что ничего не смыслю в ботанике. У меня для неё нет применения. Но это место довольно удобное.       Она ввозит его в большой вестибюль, сделанный из дерева и железа. Стеклянный потолок освещал помещение ярким, почти ослепляющим светом. Железные колонны по обе стороны поддерживали всю конструкцию. Было очевидно, что у неё редко бывали гости — в комнате не было декора, если не считать темно-зелёного ковра, ведущего от дверей из красного дерева к лестнице в другом конце помещения. Не было стола, да и сесть негде, и...       — Мы здесь одни? — спрашивает Джиндош, отмечая, насколько здесь тихо.       — Боюсь, что да, — признаёт она, — Вы не найдете здесь ни обслуживающего персонала, ни гвардейцев. Все они были отосланы.       — Этот дом огромен, — говорит Кирин, недоуменно поднимая бровь, хоть и прекрасно зная, что она не могла этого увидеть. — Вы не сможете управиться со всем в одиночку.       Она вкатывает его в гостиную в боковой части дома. Мебель покрыта тонким, но заметным слоем пыли. Камин не горит, шторы задернуты. Они оставляет бывшего изобретателя около дивана и подходит к камину, чтобы зажечь его.       Отсюда он может хорошо рассмотреть её лицо. Она выглядит очень знакомо, даже чуть жутко. Но его память всё ещё гудела, если он слишком сильно сосредотачивался.       — Справлюсь. Не могу позволить кому-либо прознать про тебя. Если каким-то образом до Эмили Колдуин дойдет весть, что ты жив-здоров...       — Императрица думает, что я мертв?       — А, да, я инсценировала твою смерть. Пожалуй, стоило об этом упомянуть. Так что, формально, все думают что ты умер, — девушка отвлекается от своего занятия и виновато пожимает плечами. — По-другому не получилось бы.       Джиндош ошеломлён. И правомерно зол.       — Мне нужно, чтобы ты начала с самого начала. Ты планируешь хотя бы представиться?       Девушка оборачивается с действительно странным выражением лица.       — По правде говоря, я думала, что к этому моменту ты уже меня узнаешь. Какая досада.       Джиндош, прищурившись, смотрит в её лицо. Да, его зрение ухудшалось с возрастом, но проблема была не в этом. Он ведь был так хорош в этом! Он раздражается за считанные секунды и сдаётся, зло скалясь:       — Разве мы знакомы?       — Нет, сударь, — произносит она, кривая улыбка трогает уголки её губ. — А если я попозирую?       Она резко хмурится, её брови опускаются на её темно-зелёные глаза. С видом превосходства, она отводит голову назад и расправляет плечи. И он мгновенно осознаёт. О, разумеется она была ею.       — Ты Соколова, — бормочет он с скептицизмом в его тоне, — и яблоко от яблони не далеко упало. Возможно, ты его внучка? Не может быть, тебе уже за двадцать, и, скорее всего, чуть больше тридцати... Он усиленно концентрируется, проматывая в своей голове прошедшие лета. В конце концов его губы приоткрываются, и он устремляет на неё пристальный взгляд:       — ...дочь?       Она оттягивает губы в сторону и хмуро смотрит на него.       — Не могу поверить, что тебе понадобилась подсказка. Как досадно. Затем её внимание возвращается к камину. Он не видел, чтобы она что-то держала в руках, но мгновение спустя разгорелся огонь. Она поднимается, поправляя перчатку на правой руке.       — Да, я его дочь. Или, одна из них. Не могу даже представить, сколько его ублюдков бродит по островам. Я — Амелия Соколова. Пожалуйста, называй меня Амелия.       — Амелия Соколова? Ты взяла его фамилию?       Она выглядит неожиданно раздражённой этим вопросом.       — Это моя собственная фамилия, Джиндош. Мои отец и мать состояли в официальном браке, когда я родилась. Я — его истинная преемница.       Джиндош моргает, внутренние механизмы его разума с каждой минутой привыкают к вращению. Антон никогда не упоминал о женитьбе. Он определённо не был женат, когда Кирин его знал. И хоть он никогда не отрицал наличия множества незаконнорожденных детей, он бы признал существование своего законного отпрыска. Должно быть, она лжёт или ошибается: было слишком странно то, что у Антона был не только законный ребёнок, но и что мир о нём не знал! Что эта девушка не ходила под Эмили Колдуин, не презентовала документы, и не нашла себе уютную квартирку около дворца в Дануолле! Было невозможно представить, что предполагаемая наследница фамилии Соколовых жила в заброшенной ботанической оранжерее посреди Тивианской пустоши.       Амелия замечает выражение на его лице и Кирин клянётся что увидел, как она закатывает глаза.       — Ладно, не бери это в голову. Это не важно.       — Не важно? — возражает он, обрывистый смех клокочет в его груди. — Вынужден не согласиться.       Она лишь смотрит на него с секунду, прежде чем указать на его ужин.       — Ты должен поесть, пока не остыло. Между тем, я могу рассказать тебе несколько вещей в порядке значимости. Перегрузка тебя информацией оказалась непредсказуемой. Я слишком много работала над восстановлением твоих неврологических функций, чтобы какой-то выброс всё испоганил.       Он раздражён её нежеланием продолжать эту тему и начал бы спорить, если бы его желудок не заурчал в знак протеста. Он наклоняется, чтобы поднять ложку, двигаясь медленно, и доволен собой, когда ему удаётся её держать, хоть и дрожа.       Она садится на на диван рядом с ним. Закинув одну длинную ногу на другую, она прикладывает пальцы к подбородку и начинает размышлять.       — С чего бы начать? Что ж, полагаю, мне следует упомянуть о своей профессии. Я натурфилософ, специализирующийся в инженерии, а также обладающий степенью в хирургической и медицинской областях. Звучит знакомо? — она ухмыляется, но этой гримасе не хватает радости. — Было определённо легче — и быстрее — получить степень именно в этих областях, так как они были отцовскими. Сейчас это не важно. Я специализируюсь в анатомических усовершенствованиях, по типу того, что я имплантировала тебе на затылок.       Пальцы Кирина снова перемещаются к его затылку и он на ощупь изучает прикреплённое устройство. Оно не поддавалось, как бы он не пытался его сдвинуть.       — То, что оно делает, является не столь конечной целью, сколько побочным эффектом его оригинального предназначения, — она тянется к его нетронутой чашке чая и без промедления крадёт её. — Оно обеспечивает тебя посекундной порцией электричества для того, чтобы заставить твой мозг создавать новые клетки и общаться через синапсы. Его заряда хватает ровно настолько, чтобы восстановить прежнее состояние твоего разума — он и близко не стоит с тем разрядом, который стал причиной нейротравмы. Если его вытащить, то ты будешь в норме первые несколько часов, прежде чем начнёшь постепенно терять память и вернёшься в своё прежнее травмированное состояние.       Кирин уже давно перестал есть. Он просто недоверчиво уставился на неё, с интересом теребя прибор. Он с трудом мог в это поверить, но на деле оно работало. Доказательства были на лицо.       — Как ты обнаружила этот эффект? — спрашивает он, наклоняясь вперёд в своей коляске. Он не понарошку заинтригован.       — Изначально он подразумевался как ингибитор для защиты функций высшего мозга. Но как оказалось, он может не только защищать, но и стимулировать, — она не смотрит на него. Она смотрит на огонь отрешённым взглядом. Он не мог этого знать, но она думала о том, сколько раз её эксперименты не давали никаких результатов.       — Защитить функции верхнего мозга? От чего? — интересуется он, подпирая свою голову рукой. Она смотрит ему в глаза, и он задаётся вопросом, почему он сразу не понял, чьей она была дочерью.       — Это разговор на другой день — когда ты будешь готов вернуться в мастерскую.       Он выпрямляется, вцепившись в ручки коляски настолько, насколько позволяло его состояние.       — Прошу прощения?       — Я сказала, что пока что ты не в том состоянии здоровья для пребывания в рабочей обстановке. У тебя проблемы с моторикой, потому что мощности зарядов электричества, которыми я стимулирую твой мозг, хватает ровно на то, чтобы держать тебя в сознании. Мы не можем резко увеличить мощность — это надо делать постепенно, иначе ты умрёшь. До тех пор, тебе нужно будет постепенно приспособиться.       Он бросает в её сторону хмурый взгляд, и она смотрит на него со спокойствием, без намёка на злобу.       — И...? Какая тебе с этого выгода? Ты собираешься заботиться обо мне и помогать реабилитироваться... сколько бы времени эти ни заняло? Это какая-то шутка? Ты меня даже не знаешь: зачем ты это делаешь?       Она поднимается с дивана и проскальзывает за инвалидную коляску, берётся за ручки и вывозит из комнаты.       — Как грубо. Ни слова в благодарность. Если тебе так надо знать, то я буду изучать тебя по мере твоего выздоровления. Нейро-ингибитор — это важнейщий инструмент в моих исследованиях. А ты был безусловно лучшим кандидатом — твоя слава опережает тебя. То, что произошло, чуть ли не лишило острова величайшего ума поколения. Кто бы мог сравниться с такой кандидатурой?       Пока она говорит, Кирин слегка расслабляется. Он не может решить, как к этому относиться. С одной стороны, он был бесконечно благодарен этой незнакомке за восстановление его сознания. С другой стороны, ему придётся полагаться на неё месяцами, может, годами: сколько бы времени не потребовалось для полного восстановления. Он был полностью в её власти, что не особо его радовало.       Она катит его в коридор по левой стороне от лестницы — в противоположную сторону от места, откуда они вошли в вестибюль. Они проходят мимо нескольких комнат, прежде чем добраться лифта в самом конце.       — К счастью для нас, — говорит Соколова, — Старый ботаник-философ установил себе лифт. Весьма удобно, да?       Она берёт поднос и ставит его на стол в коридоре перед тем, как закатить его через раздвижные двери и нажать на кнопку второго этажа.       — Куда мы направляемся теперь? — спрашивает он, раздражённый своей беспомощностью, — Если ты собираешься быть моим личным шофером ближайшие несколько месяцев, тебе стоит начинать спрашивать меня прежде, чем куда-то увозить.       Лифт оповещает прибытие коротким звоном и двери открываются; она хихикает:       — Мы направляемся к твоей спальне. Она прямо рядом с моей на случай, если тебе посреди ночи что-то понадобится.       Он почти спрашивает, зачем она может быть ему нужна, но осознаёт это раньше, и его щёки загораются унизительным румянцем.       — Я вполне способен позаботиться о потребностях своего тела, спасибо.       — Как скажешь, — напевает она.       Лифт открывается в разветвляющийся коридор, который формирует U-образную форму, если смотреть с высоты. Амелия ведёт их влево и останавливается у ближайшей к лифту спальне.       — Вот мы и здесь, — говорит она, снимая связку ключей с пояса. Она перебирает их в поиске нужного.       — Ты собираешься держать меня взаперти так же, как твой отец держал людей в клетках во время крысиной чумы? — подтрунивает он, на самом деле не особо этим обеспокоенный.       Амелия смеётся. Она поворачивает ключ в замке, открывая дверь; его омывает тёплый свет, и он уличает немного времени, чтобы насладиться уютом, который он приносит.       — Действительно, очень смешно. Мне нужно будет привыкнуть к твоим колкостям, иначе я и вправду просто-напросто тебя запру.       Кирин наклоняется и берётся за колёса кресла. Амелия замечает это и решает не вмешиваться, молча наблюдая. Сфокусировавшись, он сжимает колёса и сосредотачивает все свои силы в движении вперёд. Его пальцы дёргаются, затем отпускают, и его руки безвольно падают по бокам. Джиндош тихо ругается.       — Тебе следовало просто убить меня, — бормочет он, когда она снова встаёт сзади и вкатывает его в комнату. — Это сохранило хотя бы часть моего достоинства.       — Чепуха, — отрицает она. — Это прорывной прогресс в восстановлении мозга. Спустя год ты будешь как новенький. Ты сможешь продолжить свою работу и объявить миру, что ты жив и здоров, если пожелаешь. Но у каждого проекта должно быть начало.       Она помогает ему забраться на кровать и подходит к гардеробу. Он несколько ожидает увидеть свою старую одежду, но его взору представляется повседневная тивианская одежда.       — Должно подойти, — говорит она, кладя её на его колени. — Я сняла мерки, пока ты был без сознания. Так. Ты можешь одеться самостоятельно или тебе нужна моя помощь?       Он чувствует, как его лицо становится горячим. Трясущимися руками, он берёт одежду и выпроваживает Амелию из комнаты. Она довольно улыбается и уважает его решение.       — Я вернусь за тобой примерно через час. Нам нужно будет провести пару начальных тестов. Не стесняйся звонить в колокольчик у кровати, если я понадоблюсь.       Затем она выходит из комнаты.       Лишь для того, чтобы, сделав несколько шагов по коридору, услышать звон.