The Final Mystery

      ТИВИЯ, ЖИЛИЩЕ ЛИДЫ       15-ый день месяца Темноты       Снегопад усилился примерно в час ночи; огромные хлопья падали на каменную мостовую прямо перед маленьким домиком. Амелия стояла у окна и наблюдала за погодой, гадая, смогут ли они вообще уехать на следующее утро, с такой-то погодой. Она проклинала их везение: она хотела вытащить Джиндоша из дома на день, а теперь они вместе заперты внутри — в гораздо, гораздо меньшем пространстве.       Лида сделала чай и рагу, а сейчас сидела в своём удобном кресле-качалке, потягивая напиток из чайной ложки. Джиндош пересел с его привычного деревянного кресла-каталки на гораздо более удобное — хотя и пыльное — кресло у огня. Чего бы он сейчас не отдал за сигару или даже бокал бренди.       — Ты должен что-нибудь съесть — бормочет Амелия, всё ещё глядя на улицу. — Ты не поел этим утром, наверняка голодный.       Джиндош стискивает зубы и делает вид, что не слышит её. Он уже устал от того, что ему указывают, почему и когда ему нужно что-либо делать. Он был по крайней мере на десять лет её старше.       — Я в порядке, спасибо. — Ему удается сохранить самообладание. Если они вместе застряли здесь на обозримое будущее, ему нужно умерить свои вспышки гнева. Однако запах тушеного мяса был соблазнителен. Не скажи она ничего, он, возможно, никогда и не заметил бы. Теперь его живот сводило от голода.       — Ну, ты не можешь питаться одним яблочным пудингом. — она отчитывает его, не отводя взгляда от окна. — Тебе нужно набираться сил.       Он сжимает кулаки и успокаивает себя, представляя, что он сидит в кальянной своего особняка. Скоро, думает он, совсем скоро он вернётся туда.       Часы в Тивии тянулись очень медленно. Из-за темноты было трудно определить, сколько прошло секунд: люди, утверждающие, что побывали в Бездне, часто сравнивали эту темную и вневременную атмосферу с вечной ночью Тивии. И теперь Кирин понял почему. Как кто-либо может так жить?       Он смотрит на спину Амелии — стройную, но крепкую фигуру — и с секунду её рассматривает. Он всё ещё толком ничего о ней не знал. Хоть его способность читать людей с первого взгляда была хорошо отточена, он не мог точно определить, что ею движило. Она была дочерью Антона Соколова — великого Антона Соколова! — и ей претило одно упоминание его имени. На самом деле, ходили слухи, что он прямо сейчас находился в Дабокве. И тем не менее, она не стала искать у него убежища во время бури. Так что Кирин мог сделать вывод, что их отношения были, в лучшем случае, плохими. Но почему, вот в чем был вопрос. Она утверждала, что является великим натурфилософом, и доказательство этому начинало появляться прямо у него на глазах — ингибитор был чудом технологии, но она практически никогда им не хвасталась.       Была ли это конкурентность характера тем, что привела к разлому между ними? Завидовала ли она славе своего отца? Или это было из-за отсутствия признания со стороны Соколова? Кирин мог это понять. Может, он отрицал её легитимность как его ребёнка? Она утверждала, что Антон был женат на её матери и что она была "рождена Соколовой". Если это было правдой, то Соколов проделал хорошую работу, скрывая это от широкой публики. Кирин, который скорее всего всё ещё обучался у него, когда Амелия была ребёнком, никогда не замечал признаков того, что у Королевского Лекаря была жена. Так может быть, она была зла потому, что он никогда не признавал её существования?       В глубине души он знал, что это было всё из перечисленного. Он видел это в её глазах и в манере поведения. С ней обошлись несправедливо — ужасно несправедливо. Но, увы, он чувствовал, что было что-то ещё. Что-то более значительное, что повлияло на её ненависть. И она очень хорошо это прятала.       К ним начала подкрадываться истинная ночь. Кирин принялся делать уродливые заметки в маленьком карманном дневнике, который ему купила Амелия в одном из магазинов. Его почерк всё ещё был довольно ужасным, но ему хотя бы было где организовать свои мысли. Тем более, с Лидой особо не поговоришь.       Амелия уже давно покинула хижину. Она надела пальто и ботинки, что-то сказала Лиде жестами и вышла на улицу, чтобы пойти... куда-то. Она не сказала. Ей это было позволено: приходить и уходить, когда ей заблагорассудится, в то время как за ним постоянно следили. Разумеется, ему разрешалось свободно передвигаться по оранжерее, но это был короткий поводок: она всегда знала, где он находится.       И прямо сейчас, насколько он понимал, она мерзла где-то на улице. Он не спросил у неё, куда она направлялась: ему не особо было до этого дела.       Лида уже легла спать к тому времени, как Амелия вернулась. Её щеки были розово-красными — такой яркий контраст с её обычно бесцветной кожей. Снег на подоле её пальто и сапог затвердел и превратился в тяжелые комья. Она начала снимать с себя слои одежды.       — Буря не унимается. Я нашла нашего извозчика в таверне недалеко от площади. Спросила, сможет ли он зарезервировать для нас поездку завтра. — Она подносит пальто ближе к огню и вешает его поверх стеганого одеяла. — Он сказал, что сможет, но за щедрую плату. Дорога обратно будет в не лучшем состоянии и, как я и подозревала, большинство извозчиков согласились приостановить разъезды по крайней мере на три дня. Но нам не особо далеко, так что все должно быть нормально.       Глаза Кирина сужаются. — Ты прошла сквозь снежную бурю только ради этого?       — Ох, прости меня, — она снимает сапоги и ставит их у очага. — Ты хотел спать со мной на протяжении нескольких дней? Ты с нетерпением этого ждал? Мне стоило спросить.       Несмотря на кислый тон её голоса, Кирин продолжает.       — В чем именно разница между тем, чтобы быть запертыми вместе в этом доме, и тем, чтобы быть запертыми вместе в твоем доме?       Амелия, выглядящая измученной и замерзшей, возражает:       — Разница, мой дорогой Великий Изобретатель, в том, что там есть две отдельные кровати в двух разных комнатах в намного более большом доме.       В это время дня, просидев в тишине несколько часов и ощущая, как его разум разлагается в черепе, Кирин отчаянно нуждается в каком-нибудь развлечении. Он видит, что она устала и расстроена, возможно, даже немного беззащитна, и он не может удержаться от того, чтобы впиться в неё.       — Неужели делить со мной кровать — это самое ужасное, что можно представить? — на его губах наглая ухмылка, а в светлых глазах искорки. —Что есть то есть, я уже не так искусен, как раньше, но ты найдешь вид сверху таким же восхитительным, как и снизу.       Амелия вздыхает — или, точнее, стонет, — подходя к плите, чтобы наложить себе тушеного мяса. Если бы он не ожидал такой раздраженной реакции, его чувства могли быть задеты. Но Амелия не была из тех, кто краснеет и поддается соблазняющему поддразниванию. Как раз наоборот.       —Я не думаю, что ты способен справиться со мной. Именно в постели. — Её лицо на мгновение становится пустым, затем маска трескается, и она ухмыляется. — Сколько времени уже прошло?       Сердце Кирина замирает. — Прошу прощения? — К его щекам приливает кровь.       — С тех пор, как ты ел. — Из-за его плеча появляется миска с тушеным мясом. Она бросает на него удивленный взгляд.       — А.       Он выбрасывает из головы накопившиеся мысли и берет миску. Ему стоит быть более осторожным, когда он шутит на такие темы. Прошло действительного много времени с того момента, как он в последний раз... ну. Достаточно сказать, что сейчас он был более чем вспыльчив.       Они сидят в комфортной тишине и едят. Кирин впал в свою старую привычку без причины пропускать приёмы пищи и теперь торопливо поглощал свою еду. Тивия была страной кулинарии: они гордились своими разнообразными специями и гарнирами. И вправду: даже по сравнению с ассортиментом качественных приправ и вкусов Карнаки, Тивия не имела себе равных.       — У меня есть подарок для тебя.       Он смотрит на нее поверх края миски. Амелия смотрит на угасающий огонь, подперев лицо тыльной стороной ладони. Когда она вот так глубоко задумывается, то действительно похожа на отца.       Когда Джиндош ничего не говорит, Амелия смотрит на него сквозь густые ресницы и нерешительно улыбается.       — Я собиралась подождать, пока мы не вернемся домой. Но я редко дарю подарки, так что я не смогла набраться терпения. Если хочешь, мы можем подождать...       Он ставит миску на стол. Он не мог не быть настороженным, когда он может пересчитать все подарки, которые он получал за свои сорок пять лет, на пальцах одной руки. — Тогда давай посмотрим на него.       Поначалу Амелия не двигается с места. Она занята попыткой решить, будет ли это уместно или нет. Были ли они уже достаточно близки? Станут ли они когда-нибудь настолько близки, что он поймет природу её намерений? Необходимо провести проверку перед тем, как выдвигать дальнейшие теории.       Итак.       Она поднимается со старого дивана и протягивает ему руку.       —Он в спальне.       Кирин поднимает одну темную бровь. — Я блефовал, знаешь ли, у меня действительно пока нет на это сил. Тебе придется работать за двоих.       Так же, как и сегодняшним утром, Амелия помогает ему встать на ноги, и Кирин облокачивается на нее, чтобы сохранить равновесие. На этот раз они намного лучше скоординированы, но первый шаг все равно требует много терпения и осторожности. Её рука, обнимающая его за талию, не дрожит и не ослабляет хватку; её ладонь давит на его ребра с достаточной силой, чтобы побудить его начать идти.       — С тростью будет намного легче, — бормочет она, — но до этого нам нужно укрепить мышцы твоих ног. Мы потренируемся, как вернемся домой.       — Я начинаю беспокоиться, что мой 'подарок' — это просто чувство удовлетворения, которое я получу, дойдя до спальни. — его голос напряжен: он вкладывает всю энергию в то, чтобы правильно двигать ногами.       — Нет, подарок осязаем, — усмехается Амелия. Он чувствует дрожь в её груди. — Это то, что я забрала сегодня с почты.       После короткой передышки в дверном проеме, они добираются до спальни. Она помогает ему сесть на кровать перед тем, как тянется к тумбочке, на которой стоит её сумка. Простыни колючие, на ощупь явно ручной работы. Он играет с ниткой, выбившейся из узора, когда она находит то, что искала, и поворачивается, чтобы показать ему.       Это была небольшая посылка, завернутая в коричневую бумагу и испещренная серконскими штампами. Похоже, с ней обращались осторожно, хоть она и пересек половину островов. То, как Амелия её держит, также намекает на его хрупкость или, вероятно, важность. Она садится рядом с ним, всё ещё держа сверток в руках, не сводя с него взгляда.       — Перед тем, как ты очнулся — то есть до того, как ты полностью пришел в сознание в моей смотровой — ты находился в странном подвешенном состоянии. — она осторожно перекладывает посылку в другую руку. — Я тестировала ингибитор. Ты был первым и единственным испытуемым с настолько серьёзным и уникальным повреждением нервной системы. Я не знала, чего ожидать. Казалось, он заработал сразу же, когда я установила его в Аддемире. Но время шло, и ты не менялся. И я начала... беспокоиться. Что, если я сделала только хуже? Ты пробыл без сознания чуть больше месяца. Я рассматривала свои варианты — их было всего два — когда ты наконец проявил признаки реабилитации. Ты начал разговаривать во сне, и слов, хоть и нечетких и несвязных, для меня было достаточно. Поэтому, — Амелия делает глубокий вздох, чтобы закончить подробное объяснение. Она делает паузу, всё ещё глядя на посылку. Затем её плечи расслабляются, и она улыбается.       — Я заказала это в тот же день. Потребовалось немало времени, чтобы найти, и ещё больше времени, чтобы перебить ставки нескольких ублюдков из знати. Знаешь, всё становится более ценным после смерти.       Наконец, она протягивает посылку ему, и он повторяет её осторожное обращение с ней. Она на удивление легкая. Бумага завязана двумя отрезками бечевки, завязанные сверху узлом. Он развязывает его, и бумага раскрывается без удерживающей её на месте веревки. Под всем этим находится деревянная коробочка с раздвижной крышкой. Он сразу хватается за неё, прежде чем заколебаться.       — Что-то не так? — спрашивает Амелия. Она почти на краю кровати из-за предвкушения.       Кирин молчит. Он не может прямо сказать, что он чувствует — что открытие этой коробки пересекает черту между ними. Что принятие подарка от неё равно признанию того, что они становятся ближе и, как следствие, более привязанными друг к другу. Затем он осознает, что в этой ситуации, она самая уязвимая. Она первая переступила черту с протянутой ему рукой с просьбой следовать за ней. Впервые за все время их знакомства их роли кажутся перевернутыми. Он открывает коробку и заглядывает внутрь.       Пока он смотрит на своё собственное изобретение, — керамический протез, который он изготовил в комфорте своего особняка на обрыве утеса — он приходит к выводу о том, как он относится к ней. Оказывается, ему ещё многое предстояло узнать.       — Часовые солдаты действительно были твоим самым великим достижением. — слышит он её слова, — Но именно это творение стало для меня большим источником вдохновения. Я уверена, что, создавая его, ты и дважды не подумал об изобретательности. Он был таким незамысловатым: детская забава по сравнению с часовщиками. И тем не менее.       Он поднимает его — столь знакомую, единственную знакомую вещь за последние недели — и инстинктивно поднимает левую руку, поднося её ближе; он надавливает протез на ампутированные пальцы, пока не чувствует, как он встает на место с характерным щелчком. Они оба молчат, пока он шевелит каждым пальцем, от мизинца до большого, привыкая к весу и траектории движения.       Он должен сказать спасибо? Не похоже, что это то, чего она хочет. Тогда чего она хочет?       Так тихо. Он едва слышит её дыхание рядом с собой. Затем, наконец, она заговаривает:       — Я прочла все твои автобиографии. Я также читала Джоплина, Роузберроу, Гальвани, Гипатию... Соколова. Так странно думать о том, что величайшие умы в истории родились так близко друг к другу и что каждый превзошел предыдущего в своих областях.       Он наблюдает за тем, как её лицо ожесточается. Это было едва заметное изменение, но он понимает, что она больше не находится в этой комнате. Она неровно продолжает:       — Но это иллюзия, не так ли? Вместо того, чтобы двигаться вперёд, они поднимаются по одной и той же лестнице, в одном направлении, не двигаясь по осям X и Y. Они все думали, что достигают чего-то нового, но они всего лишь повторяли успех своих предшественников. И я долгое время думала, что наконец-то сломала этот шаблон. Я думала, что моя работа была инновационной и неповторимой. — тут её лицо смягчается, и она смеется про себя. Он лишь смотрит, очарованный.       — Затем я прочла твою автобиографию, где ты рассказывал об аварии на заводе, которая отняла у тебя пальцы, и как ты создал конечность из запасных частей. Небрежно. Ненароком. Для тебя это ничего не значило: ни в одном из твоих мемуаров это даже не упоминалось. Но я поместила в рамку тот, который упоминал. Для меня это напоминание о том, что просто выдвижение идеи никогда не является достижением само по себе. Что ты должен оттачивать свою собственную версию до тех пор, пока она не достигнет совершенства — пока никто другой не сможет сравниться с ней. Тогда и только тогда это действительно твое достижение.       — Твой отец не разделял эту идеологию, — добавляет Джиндош, полностью повернувшись к ней лицом. Он даже наклоняется вперёд, озадаченный, когда говорит: — Он думал, что если устройство работает, то оно завершено. Он никогда не совершенствовал свои проекты и даже не признавал их недостатки. Это сводило с ума. — Кирин понимает, что она напрягается при упоминании Антона, но его, чуть ли не кипящего от ажиотажа, это не беспокоит. — Приятно слышать, что ты разделяешь принципы, близкие к моим собственным. Но я, признаюсь, не совсем понимаю, как твои исследования по поводу ингибитора связаны с моим протезом.       Он произнёс это ободряющим тоном, который, исходя от него, казался странным. Он так привык плеваться в неё ядом. Он моментально почувствовал укол вины.       Амелия, похоже, уходит в себя, к разочарованию Кирина. Она качает головой и сжимает губы в тонкую линию.       — Есть время и место для продолжения этой дискуссии. Я увлеклась, вот и всё. Когда мы вернёмся домой, я расскажу тебе больше.       Он хмурится:       — К чему такая осторожность? Не то чтобы я предоставлял для тебя какую-либо угрозу.       — Нет, конечно нет. — Амелия трёт свою переносицу. После паузы, она забирает пустую коробку и начинает собирать обрывки упаковочной бумаги. — Дело в том, что... Ну, у меня было подготовлено целое выступление. И я собиралась подождать того момента, пока ты не будешь более дееспособным, но я не уверена, сколько времени это займет и, по правде говоря, я начинаю терять терпение — не из-за тебя! Но видишь ли, у меня никогда не было возможности поговорить с другим натурфилософом, так что я вбила себе в голову идею о том, что это должно быть сделано безупречно.       Она останавливается и с раздражением смотрит на него, пытаясь сформулировать мысль. В конечном счете она закатывает глаза:       — Да Бездны ради. Ты понял о чём я?       Она скомкивает бумагу одним сильным сжатием кулака и засовывает её в коробку.       Решая подыграть ей, Кирин откидивается назад, опираясь на локти, и ухмыляется — и хоть его выражение лица было далеко от утешаюшего, она, кажется, расслабилась. — Так это было перемирием? Мы теперь официально партнеры? Ты закончила нянчиться со мной?             Если ты сможешь продержаться ночь, не задушив меня подушкой, тогда да.       Продержаться целую ночь оказалось действительно непросто. Вскоре после их разговора, Амелия достала их одежду, бросая нижнее белье Кирина через всю комнату, и ненадолго отошла в другую комнату, чтобы переодеться в ночную рубаху. Тем временем Джиндош с немалым усилием напялил собственное ночное белье: самостоятельное одевание и принятие ванны было его первой и главной задачей во время выздоровления. Эти процедуры всегда были... неловкими. Для обеих сторон.       Она ждала за дверью, пока он не объявил о своей готовности. Войдя в комнату, она на секунду замешкалась в дверях, словно обдумываю перспективу сна на маленьком и пыльном диване в гостиной. Он был слишком коротким для её роста в один метр и семьдесят сантиметров и, несомненно, сломал бы ей позвоночник. Кому-то да пришлось бы нести Джиндоша обратно в оранжерею, и она сомневалась, что он обрадуется, если это будет извозчик.       Между тем Джиндош уютно устроился под одеялом, свернувшись калачиком и отвернувшись от неё. Ему не было интересно видеть, как она выглядит без своего обычного свитера с высоким воротом и длинных перчаток. У него не было никакого физического влечения к ней. Может, любопытство. Возможно, даже капелька восхищения. Все его последние партнеры были мужчинами: однажды Стилтон, пару раз, к сожалению, герцог, и несколько слуг, выбранных наугад. Тем не менее, тяга присутствовала, и тянуло его к обоим и всем полам. Он думал о Брианне больше приличного. В какой-то момент он даже с нежностью подумал об Эмили Колдуин, хотя это мысль была быстро отброшена. Амелия была традиционно привлекательной, это так. Антон в молодости был тем ещё кобелем; многие мужчины и женщины находили его довольно привлекательным. Включая Джиндоша. И она, несомненно, нравилась ему своим крючковатым носом, острыми скулами, длинными черными волосами и ненавидящими глазами. В любом случае, ему было совершенно неинтересно видеть её— она внезапно оказывается рядом с ним. Она на его стороне кровати: тянется, чтобы задуть свечу. При свете он замечает, что её ночная рубашка довольно тонкая и просвечивающая: когда она двигается, он может увидеть изгиб её бедер и груди, вырисовывающиеся под гладкой одежкой. Он все ещё пялится, когда слышит тихий шепот дыхания, который гасит пламя, и они погружаются в темноту.       Смущенный тем, как его тело реагирует против его воли, Джиндош ложится на живот — неудобно, но безопаснее. Смещение веса заставляет кровать накрениться, и вскоре тепло её тела смешивается с его собственным. Спать даже под одним одеялом! В Карнаке это вызвало бы скандал. Но здесь, в маленьком коттедже-гостинице, это казалось невероятно уединенным.       Он благодарен воющему ветру за то, что он не даёт комнате погрузиться в полную тишину. Тем не менее, он всё ещё может слышать её тихое дыхание. Его глаза слишком быстро привыкают к темноте комнаты, и вскоре он смотрит на неё. Глаза Амелии закрыты — слава Чужому — но её лицо слишком неподвижно для спящего человека.       — Амелия, — произносит он, чуть ли не шепотом.       — Кирин, — отвечает она, не открывая глаз.       — Ты собираешься когда-нибудь поговорить со мной о Соколове?       Когда она открывает глаза, свет из окна будто заставляет их отливать зелёным. Он задерживает дыхание, сам не зная почему.       — Да, если ты хочешь. Но я позволю задать только один вопрос за этап. Если сможешь научиться ходить с тростью, тогда и поговорим.       Он озадаченно посмеивается. Как бы временами не раздражала её неоднозначность, она служила действительно интересным вызовом. И, что более важно, у него было ощущение, что в её истории с отцом много слоев, которые предстоит раскрыть. Это потребует осторожности и даст ему чем заняться до того, как он сможет вновь переступить порог лаборатории.       Они снова погружаются в тишину. Многие ночи Кирин проводил, уставившись в потолок, в то время как его мозг отказывался отключаться. Но сегодня все было по-другому. Он взглянул на неё ещё раз и увидел, что она уже уснула, и при виде этого он почувствовал, как его собственные глаза закрываются, и он отходит ко сну.