The Final Mystery

      РЕЗИДЕНЦИЯ АМЕЛИИ СОКОЛОВОЙ       27-ой день месяца Ветра, 1852       Он сидит в кресле-каталке, пристально глядя на своё отражение в зеркале перед ним. Смотряший в ответ мужчина был почти неузнаваем — впалые щеки из-за потери в весе, длинные и кудрявые волосы, постепенно удлиняющаяся борода. Единственным утешением были бледно-зелёные глаза, напоминавшие о том, что это всё ещё он.       Амелия макает гребень в миску с водой, стоящей рядом с ними на тумбочке. Она берёт в руку несколько прядей темно-каштановых волос, с минуту изучает, затем режет. Монотонное "чик, чик" ножниц и звук локонов, падающих на пол, сопровождают его глубокие размышления. Амелия не говорит ни слова, сосредоточенная на деле. Она берёт со стола маленькую толстую щетку и смахивает оставшиеся волоски с его шеи и с вжитого в неё светящегося нейро-ингибитора.       Она рассматривает результат своей работы сзади и удовлетворённо кивает, прежде чем встать напротив него. Он настолько погружён в свои мысли, что никак не реагирует на то, что её пальцы касаются его подбородка и приподнимают его голову так, чтобы он смотрел на неё. С этого угла она начинает заниматься его челкой — срезать и зачёсывать назад. Она видела его портреты в расцвете сил и пыталась повторить тот же стиль. Увы, цирюльничество в её специальность не входило. Он выглядел нормально: просто не так, как раньше.        — Отлично, теперь очередь бороды. Если, конечно, она не пришлась тебе по душе, — она ухмыляется, смахивая щёткой клочки волос с его груди. — Лично я терпеть её не могу. У тебя для неё не те черты лица.       — Ох, спасибо. Я втайне желал узнать твоё мнение, — его слова сочились ядом.       Она макает щётку поменьше в миску с кремом для бритья.       — Подчистую?

—

      Часом позже Амелия с завидной резвостью нарезала морковку. Кирин же сидел в своём инвалидном кресле у окна, выходящего на лес, и смотрел на ручку и бумагу перед ним.       — Пиши, — приказала она ему, — Даже если это бред или просто твоё имя. После она ушла делать обед. Он, конечно же, ничего не написал, вместо этого меланхолично уставившись в окно и, возможно, задумавшись. Упрямый, непреклонный и, прежде всего, полный жалости к себе. Этот мужчина был лишь тенью того человека, которого она ожидала увидеть.       Всё, что она знала о нём, она почерпнула из его биографий. Мемуаров. Лишь кусочки и отрывки человека, которые никогда не собирались в целую картину. Она посещала Серконос год назад, чтобы увидеть презентацию проекта Часовщиков — очень раннего его прототипа. В этой толпе было человек тридцать, если не меньше. Сцена стояла посреди городской площади к северу от верфей Кампо Сета; нещадно палило солнце. Изобретатель вышел на подмостки в очень скромной одежде и с выражением уверенности, которое она никогда не забудет. Он объяснял сложности конструкции, прекрасно зная, что в этой толпе никто не мог оценить, не то что понять, тонкости его шедевров. И всё же, он продолжал говорить и о своей работе, и о трудностях, и о конечном совершенстве. И она была вдохновлена.       Она поднимает глаза от разделочной доски и обращается к нему:       — Если хочешь поесть, то мне нужно увидеть хотя бы попытку, Джиндош.       Он смотрит на неё, и она знает, что он её ненавидит.       — Ты звучишь прямо как нянечка. Черт возьми, может, ты и есть няня. И готовишь, и убираешь, и ворчишь. Не особо ты походишь на своего отца. Ну, разве что это ворчание сродни ему.       Она заметно ощетинивается, но не отвечает, нарезая бекон на тонкие кусочки.       Кирин никогда не умел удержать себя от насмешек над другими. Он увидел в ней уязвимость и ухватился за неё. Это было единственное, что он мог контролировать; единственное, что заставляло чувствовать его собой.       Поэтому он продолжил:       — Я никогда об этом не просил. Я тебя не знаю, мне на тебя плевать, и я уж точно не выкажу тебе благодарности. Как только я поправлюсь, я немедля вернусь в Карнаку, а ты сможешь продолжить жить в удобстве тени твоего отца.       — Осторожней со словами, Джиндош, — предупреждает она, не удостаивая его взглядом, и кладёт бекон на горячую сковороду. Звук шипящего масла никак не помог умалить установившееся в комнате напряжение.       — Неужели задел за живое? Только не говори мне, что твой дорогой папочка не сыграл никакой роли в твоём успехе. Он часто тебя навещает? Готов поспорить, что на самом деле именно он разработал концепцию нейро-ингибитора — просто чтобы подольше поиздеваться надо мной. Ему вряд ли долго осталось — не беспокойся, ты можешь присвоить заслугу себе, когда всё это закончится—       Она смеётся. Поначалу мягко, потом смех переходит в отрывистый лай. Он моргает, глядя на неё, заткнутый и несколько недовольный её реакцией. Амелия, всё ещё посмеиваясь, вытирает нож тряпкой.       — Мне кажется, что ты не понимаешь своего положения, — говорит она спокойно, огибая столешницу. Он несколько бледнеет, замечая, что она движется к нему с ножом в руке.       — Я была очень терпелива, мистер Джиндош. Я надеялась, что уныние и отвратительная жалость, которую ты к себе испытываешь, были лишь побочными эффектами ингибитора, — она прислоняет тупую сторону лезвия к его щеке и он застывает, устанавливая с ней неразрывный зрительный контакт.       — Можешь представить моё разочарование. Я тебя мыла, кормила, одевала. И, как хозяйка, была крайне любезна. А ты сидишь тут и упиваешься своим несчастьем, неблагодарный и недостойный. Я тебе не Александрия Гипатия, сударь. Это не реабилитационный центр, какую бы ложь я ей не скармливала. И я точно не твоя нянька, — она переворачивает лезвие и прижимает острый, грязный край к его коже; порез от него вызвал бы ужасную инфекцию. — Мне хотелось бы, чтобы ты остался здесь как испытуемый для ингибитора, пока я работаю над проектами покрупнее. Но если ты продолжишь вести себя как заноза в моём боку, я отправлю тебя на тот свет. Мы друг друга поняли?       Его челюсть сжата, тело напряжено; он может лишь закрыть глаза в знак поражения. Она убирает нож от его лица и он с облегчением выдыхает.       — Отлично, — произносит она, глядя на него сверху вниз; она стучит кончиком лезвия по пергаменту перед ним. — А теперь, пиши своё чёртово имя.       Он молча берёт в руку перо и начинает выводить на бумаге каракули. Амелия некоторое время наблюдает за ним, успокаивая себя.       "Это было слишком близко," — думает она про себя, — "я чуть не сорвалась".       Удовлетворённая его трудовой дисциплиной, она возвращается к их еде, изменяя температуру на плите. И, как будто поймав запоздалую мысль, она говорит:       — И если ты снова сравнишь меня с моим никудышным отцом, ты потеряешь ещё один из своих драгоценных пальцев.

—

      15-ый день месяца Тьмы       — Чего я не понимаю, так это причины, по которой ты не можешь оставить меня здесь и поехать в город одна.       Она застёгивает блестящие серебряные пуговицы её длинного, тёмно-зелёного пальто. Оно тяжёлое и толстое: самое то для здешнего климата. Поворачиваясь к Джиндошу, она цокает, когда видит, что он отказался надевать пальто и шапку, которые она ему предоставила.       — Потому что ты можешь упасть и пораниться, а меня не будет дома, чтобы помочь. А теперь поторопись и одевайся. Снаружи нас будет ждать экипаж, — иногда она чувствовала себя его матерью. Хоть количество язвительных замечаний с его стороны заметно снизилось, но он всё ещё обожал дуться и упрямиться. Совсем как ребёнок.       Он сидит в своём кресле каталке, одна тонкая нога закинута на другую. Практически полулежа, он игнорирует одежду, лежащую на его коленях, и говорит:       — Я прекрасно могу с собой управится, спасибо. Я обещаю, что не сброшусь с лестницы, пока тебя не будет.       — По той или иной причине, мне трудно тебе поверить, — отвечает она с насмешкой, бросая на него лукавый взгляд.       — Это чувство взаимно, уверяю тебя, — он поднимает пальто и осматривает его. Он был серконцем до мозга костей: его место было на тёплой и уютной лоджии, а не в дороге по ледяным дюнам.       — Поездка обещает быть очень долгой, Джиндош. Мне нужно взять на почте посылку и забрать товары у моих частных поставщиков. Не говоря уже от том, что нам нужно купить еды и предметы первой необходимости. Ты не можешь быть один так долго. И ему пойдёт на пользу выбраться из дома и испытать атмосферу поживее здешней.       — А если меня кто-нибудь узнает? — спрашивает он, неохотно накидывая пальто на плечи и натягивая меховую шапку на уши. Она поднимает палец в жесте "одну секунду" и возвращается к его шкафу рядом с ванной, торжественно достаёт оттуда толстый шерстяной шарф с самым уродливым из возможных узоров и наматывает его кольцами вокруг шеи Кирина. Единственное, что теперь было видно — это выглядывающие из-за края сердитые глаза-бусинки.       — Это просто смешно, — бормочет он.       Амелия везёт его по коридору в лифт, в котором она играется с брелоком от ключей. Когда они добираются до дверей, вырезанных из красного дерева, она протягивает ему руку, жестом говоря ему подняться:       — Не беспокойся, коляску мы берём с собой. Но из-за сугробов я не могу тебя довезти. Я помогу тебе идти.       Он внезапно благодарен его забавно намотанному шарфу, скрывающего от неё его беспокойство. Он несколько раз вставал с момента пробуждения в лаборатории. Каждый раз он опирался на стену или на изголовье кровати чтобы не упасть, и никогда надолго — обычно он это делал, пока ждал, когда Амелия наполнит ему ванну или подогреет простыни, но по-настоящему подразмять ноги ему ещё не удавалось.       Несмотря на импровизированную маску, казалось, что она чувствует его тревогу; она мягко улыбнулась.       — Ну, полно, дорогуша. Ты думаешь, что я позволю тебе упасть?       Он набрался сил, чтобы взглянуть на неё.       — Я не уверен.       — Не беспокойся, — она трясёт протянутой рукой, будто подбадривая. — Я сильнее, чем кажусь.       Не видя другого варианта, он смягчается и кладёт свою руку в её, словно графиня, соглашающуюся на танец с кавалером. Амелия без всяких усилий тянет его вперёд, её другая рука придерживает его за спину. Как только его ступни касаются пола и появляется нагрузка на колени, он падает, отчаянно цепляясь за неё. Но Амелия остаётся спокойной, просто-напросто обвивая свою крепкую руку вокруг его талии и используя другую, чтобы забросить его руку на её плечо.       — Не так уж и сложно, неправда ли? — она усмехается, ожидая, пока он устроится поудобнее.       Он даже не может выдавить из себя остроумного замечания. Кирин, задерживая дыхание, поражается тому, насколько ослабли его ноги из-за атрофии. Он боялся, что эта часть выздоровления займет намного больше времени, чем остальные.       — Сейчас мы начнём идти, хорошо? Держись за меня, пока я открываю дверь.       Джиндош хочет возразить, но она уже шагает вперед, таща его за собой. Его ноги спотыкаются и, невзирая на все его попытки, он не может остановить вырвавшийся сквозь стиснутые зубы протяжный стон.       Именно в этот момент извозчик, ожидающий на краю дороги, начал раздражаться из-за долгого ожидания. Он тушит сигарету о белый снег, втирая её глубже своими кожаными ботинками до колен, и направляется к двери. Парадная часть дома искусно украшена металлическим литьём, и он использует его, чтобы не поскользнуться. Он стучит в дверь, готовый уехать, если не получит ответа. К его удивлению, изнутри он слышит голос молодой женщины: "Откройте дверь, а?"       Сначала он озадачен, неуверенный, что она обращается к нему.       — Мэм? — спрашивает он.       — Я сказала, открой дверь!       Удостоверившись, он берётся за обе ручки и тянет за них, борясь с завалом снега на земле.       Амелия выходит на подъездную дорожку, держа Джиндоша будто невесту, и обращается к извозчику: "Возьмите эту кресло-каталку и погрузите в карету, пожалуйста. И будьте аккуратны. Я не собираюсь носить этого барина на руках весь день."       Возничий несколько шокирован, но в конце концов переступает порог и берёт инвалидную коляску.       Кирин, однако, так просто отойти от этого не может. Он держится за неё как за спасательный трос, обеими руками обнимая её за шею. Всё его тело напряжено — не столь от страха, сколько от смущения. Его лицо, несомненно, отливало ярчайшим оттенком красного на многие километры вокруг.       — Ты. Отпустишь меня. Немедленно, — шипит он. Она пропускает это мимо ушей и без видимых усилий идёт к повозке. Встревоженный столь ветреным отношением к его претензии, он пытается снова, говоря:       — Ты поскользнёшься и упадёшь, да ещё и все кости мне переломаешь!       На эти слова она лишь смеётся, не в силах сдержаться. Её сапоги снабжены шипами для сцепления: с ней ничего не произойдёт, но она делает вид что падает, раскачиваясь взад-вперёд, получая приятно крепкое сжатие вокруг шеи и уткнувшееся в плечо чужое лицо.       — Это не смешно. И я убью тебя во сне.       Она помогает ему забраться в повозку, и он, сперва убедившись, что он в безопасности и способен удерживать равновесие, протягивает руку к ней и натягивает её шапку на глаза, пока она ещё забирается внутрь. Это застаёт её врасплох и она дёргается, ударяясь головой о крышу с приятным "бонк".       — Ай-тсс, — шипит она, снимая шапку, чтобы потереть новоприобретённую шишку. — Что ж, думаю, я это заслужила.       Путь в Дабокву прошёл в приятной тишине. Дом Амелии находился примерно в 20 минутах от города, а дорога туда и обратно проходила через лес. Это было опасное путешествие, особенно в потемках. Всё это время извозчик держал наготове пистолет и постоянно всматривался в горизонт в поисках волков и медведей. И хоть на часах было 9 часов утра, на небе не было и намёка на солнце — месяц Тьмы был в самом разгаре.       Извозчик был прекрасно знаком с особенностями пересечения тивианских земель: они были хорошо экипированы на случай опасности. Кирин смотрел в окно, изучая глубину леса и то, как тени, казалось, лишь немного опережали их. Воистину, Тивия — это врата в бездну.       На горизонте они могли видеть дым, клубящийся за деревьями. По мере того, как карета подъезжала всё ближе и ближе, Кирин прислонился к стеклу и смог разглядеть высокие каменные стены, окружающие город. Огни изнутри освещали затянутое дымкой небо и троица догадалась, что начинается снегопад.       Когда они подъехали к воротам, двое тивийских стражников остановили повозку и начали открывать огромные деревянные ворота, ведущие в город.       — Они защищают от нападений хищников, — объясняет Амелия, — И не даёт людям легко сбежать.       Извозчик останавливает повозку, чтобы высадить своих пассажиров и помогает достать инвалидную коляску из багажника. Кирин внезапно чувствует тошноту — впервые кто-то другой увидит его в ней. По крайней мере, его лицо было скрыто.       — Я буду ждать вас на этом же месте, — сказал извозчик.       Она отдаёт ему несколько серебряных монет и возвращается к повозке, чтобы помочь Кирину выбраться из неё.       Улицы Дабоквы вымощены булыжником. Амелия везёт его по тротуару в сторону почтового отделения, расположенного на площади Мастрова.       — Можем зайти за необходимым по пути туда, — объясняет она, — И тебе придется держать наши вещи, пока мы гуляем.       — Неужели тебе было недостаточно вытащить меня из дома? Мне теперь и участвовать в этом нужно?       — Знаю, знаю, я так жестока к тебе.       Джиндош уже однажды был в Дабокве. Это было на склоне горы; Цитадель находилась на самой вершине, примостившись между ониксовыми камнями. Когда он был здесь, он вошел через одни из северных ворот и остановился в одном из поместий в верхней части города. Здесь, у подножия холма, город напоминал деревню.       — Почему ты не живёшь в одном из лучших домов в центре города? — спрашивает он, стараясь не говорить, когда мимо них проходят люди. — Да хоть здесь, если ты предпочитаешь места более убогие.       Несколько секунд она не произносит ни слова, наблюдая, как женщина проводит цепочку из её детей с одной стороны дороги на другую, маневрируя между проезжающими экипажами.       — Мне больше по душе одиночество.       Уличные фонари стояли примерно в 5 метрах друг от друга и омывали улицы мягким желтым светом. Люди были везде, заходящие в лавки и торгующихся на углах улиц. И хотя большинство из них принадлежали к низшему классу, а Амелия была очень хорошо одета, они приветствовали её мягким наклоном головы или вежливым взмахом руки. Ему показалось это странным. Дабоква не была известна прогрессивным классизмом.       В этот момент внимание Кирина привлёк мальчишка, бросившийся за угол за остальными детьми и на миг — всего на миг — ему показалось, что нога мальчика блеснула на свету. Но Амелия вкатывает его в одну из лавок и обзор потерян.       — Ты видела..? — начинает спрашивать он, как вдруг его останавливает ударивший в нос восхитительный запах.       Яблочный пудинг. Его любимый.       Он не съел свой завтрак этим утром. Амелия совершила ошибку, упомянув об их поездке в город, пока накладывала еду. И, в знак протеста, он отказался её есть. Его высокомерие.       Они находились в некотором подобии продуктового магазина. Деревянные стеллажи были заставлены консервами, крупами и остальными продуктами, в то время как вдоль стен стояли бочки со свежими фруктами и овощами. Слева от входа находился прилавок, за которым мужчина тонко нарезал сыр и свинину. Прилавок был разделён на две части стеклянной перегородкой, и на другой стороне мужчина выкладывал свежеиспечённые изделия — именно оттуда и исходил запах.       Амелия взяла корзину у входа и начала катить Кирина по помещению, иногда спрашивая его о том, что ему хотелось бы съесть. На это он кивал или качал головой вместо того, чтобы говорить. Его часовщики — и, следовательно, его голос — были чуть ли не в каждом уголке Островов.       Они держат курс на прилавок, и Кирин с надеждой в глазах смотрит на яблочный пудинг. К его сожалению, Амелия проходит мимо пекарни и останавливается у гастронома.       — Один килограмм свиной нарезки и полкило морлийского сыра, пожалуйста.       Он тихонько сидит в кресле-каталке, обмотанный до самых глаз — для прохожих он выглядит как глубоко пожилой человек. Его желудок урчит несмотря на то, как он пытается с этим бороться, и он матерится под звукоизоляцией шарфа.       Чёрные волосы опускаются перед его лицом словно занавес, когда Амелия наклоняется над инвалидной коляской.       — Голоден? Ах, какая жалость. Если бы только кто-то удостоился съесть свой завтрак.       — Будьте с ним помягче, мисс, — говорит мясник с тяжёлым тивианским акцентом,       — Старики едят тогда, когда им заблагорассудится. Они просто несколько придирчивы.       Она смеётся и, кажется, весь магазин замирает, чтобы послушать. Даже Джиндош думает, что её смех звучит столь же красиво, как звон колокольчиков на ветру: он так очарован, что забывает комментарий мясника насчёт пожилых людей.       — Что ж, тогда чего ты желаешь? Ты был очень тихим всё это время, — она облокачивается локтями на рукояти коляски и смотрит на него сверху вниз своими ясными зелёными глазами. Её рот сжимается в гримасу, и он отворачивается, отказываясь что-либо говорить. Соколова ошеломлённо наблюдает за ним, после чего обращается к пекарю:       — Я также возьму один яблочный пудинг, пожалуйста.       Выкатывая его обратно на пешеходную дорожку, она говорит: "Не думай, что я не заметила, как ты пускал слюни."       Он внезапно поражён.       — Прошу прощения?       Не может быть что она приняла то, как он смотрел на неё, когда она смеялась, за...       — Твой взгляд был практически прикован к этому прилавку, пока мы закупались. Я больше не буду это упоминать, но не бойся говорить. Никто не узнает тебя лишь по голосу: практически каждый cчитает тебя мертвецом.       Практически?       Следующей остановкой была кузница. Амелия встречена самим кузнецом, который, к удивлению Кирина, выглядит крайне довольным встречей с ней. Он очень крепкий мужчина, с ног до головы покрытый сажей и потом. Его рабочий комбинезон сильно потрёпан, а на его ботинках дыра возле пятки, но он всё равно улыбается так, будто он самый счастливый человек на Островах.       — Амелия! Заходи, заходи! — он держит дверь широко открытой, чтобы Соколова смогла проскользнуть внутрь. — Иванна, принеси мне заказ Соколовой!       Из подсобки, отодвигая занавеску, выходит молодая женщина, держа в руках сверток. Она выглядит такой же потрёпанной, как и её муж, и, возможно, более жизнерадостной: "Доброе утро, миледи."       Она передаёт сверток Амелии, и та внимательно его осматривает.       — Они стопроцентно соответствуют вашим требованиям. Мы изготовили для вас индивидуальные формы, так что, в случае чего, их можно воссоздать.       Найдя это удовлетворительным, Амелия сбрасывает с плеча сумку и засовывает сверток в неё.       — Я в тебе не сомневаюсь, Вас. Ты ещё ни разу меня не разочаровывал, — Амелия тянется в карман пальто и достаёт оттуда два мешочка с золотыми монетами. Вас берёт один и вежливо отказывается от второго.       — Этого достаточно, — произносит он, нежно глядя на свою жену, — Вы уже очень многое для нас сделали.       Джиндош находит это интересным. Амелия кивает, бросая взгляд на Кирина, и спрашивает: "А где Дамьен? Я надеялась увидеть его и узнать, как он поживает."       — Он проводит эту зиму у его тети в Гристоле, — говорит Иванна, на её лице материнское беспокойство, — Но благодаря вам сейчас у него всё замечательно.       Берясь за кресло, Амелия разворачивает Кирина к двери и бросает через плечо: "Что ж, была рада свидеться с вами! Пошлите весточку, как только второй заказ будет готов!"       Они снова на улице.       — Что это всё значит? — спрашивает он с озорством в голосе, — Может быть, ты здешняя мученица? Ты говорила, что изучала медицину — неужели ты ходила и лечила детишек от хворей, чтобы получить благосклонность их родителей? А?       Она резко поворачивает коляску влево, чтобы наехать на валяющийся на дороге камень. Удар чуть не выбрасывает его вместе с продуктами из сиденья. "Какие мы нежные", — ворчит он.       Они останавливаются ещё в нескольких местах: большинство из этих остановок были для приобретения предметов домашнего обихода или инструментов. Амелия также остановилась у столярной мастерской, чтобы заказать трость для Джиндоша — когда он снова начнёт ходить. "Ты не можешь вечно использовать меня как опору для ходьбы", — аргументировала она.       В конце концов, они прибыли на площадь Мастрова. Огромный монумент Высших Судей — Судей, объявивших независимость Тивии — нависала над толпой. Он изображал Судей, держащих флаг Тивии, удерживаемых гражданами. Но это также можно истолковать так, что они наступают на них. В этой части стражники были повсюду. Они стояли навытяжку или до полусметри избивали тех, кто "нарушал общественное спокойствие". Амелия продолжила идти быстрым шагом, маневрируя в толпе, чтобы пробраться к отделению почты.       Внутри была куча людей, выстроившаяся в длинную очередь.       — Останешься снаружи? — спрашивает она, — Я быстро. Меня известили, что посылку уже можно забрать. Постарайся не ввязываться в неприятности, хорошо? И она скрылась внутри.       А он остался сидеть снаружи, трясясь от холода, прижимая к своей груди их покупки. Яблочный пудинг источал божественный запах, и он думал над тем, сможет ли съесть кусочек прежде, чем она вернётся. Это его точно согреет. Размышляя об этом, он даже не заметил, как к нему подошли двое стражников. К тому моменту, как он их замечает, они уже начали говорить.       — Площадь Мастрова — не место для тунеядства, — говорит один из них на тивианском. Кирин немного говорил на этом языке: на самом деле, все языки Островов несколько смешивались.       — Сэр, я обязан попросить вас продолжить движение.       На родном языке, Кирин сказал: “Боже, отъебись, а? Мы оба прекрасно знаем, что ты видел, как я был оставлен здесь молодой женщиной, которая ушла в почтовое отделение. Она вернётся с минуту на минуту, и мы уйдем.”       — Что он сказал? — спросил один стражник у другого; последний пожал плечами. — Сэр, если вы не желаете сотрудничать, мы имеем право арестовать вас за несоблюдение законов Верхних Судей.       Кирину пришлось перевести это предложение дважды: сначала с тивианского на общий, а потом с общего на серконский. Пока он был этим занят, стражники уже протянули свои руки к рукоятям кресла-каталки, отрывая её от стены, из-за чего Кирин чуть не уронил свой драгоценный яблочный пуддинг.       — Извините меня, — звучит спокойный голос его компаньона на тивианском, как только она выходит из отделения почты. — Что, по вашему мнению, вы делаете с моим отцом?       Стражники встали по стойке смирно, встревоженные. Их взгляд метались от Амелии к друг другу. Запинаясь, они ответили: "Высший Архитектор! Мы не узнали Вас—Постойте, Вы сказали... ваш отец?"       Их лица побелели и они перевели взгляд на мужчину в коляске, с головы до пят обмотанного в теплую одежду, оставляя видимыми только глаза.       — Королевский лекарь — Антон Соколов, просим простить нас за наше неподобающее поведение и позвольте проводить Вас в место Вашего назначения.       Кирин хочет что-то сказать, но на его плечо опускается тяжелая рука Амелии:       — В этом нет необходимости, джентльмены. Это было простым недопониманием. А теперь уберитесь с моих глаз долой, пока я не передумала.       Её взгляд убийственен, но он смягчен безмятежностью черт её лица. Его достаточно, чтобы дрожью пробило даже коренного тивианца. Стражники салютуют паре философов и поспешно отступают к своему посту.       — Что ж, это было захватывающе, — сказала Амелия, провожая их взглядом.       — Они назвали тебя Высшим Архитектором? — спрашивает Кирин, только сейчас закончивший переводить их разговор. — Ты назвала меня Антоном Соколовым?       — Я на это лишь намекнула, — отмечает она, тактично уклоняясь от первого вопроса. — Отлично, это была наша последняя остановка. Пора возвращаться к повозке.

—

      Проще сказать, чем сделать. Когда они прибыли на улицу, где оставили повозку, извозчика и всего к нему прилагающегося там не оказалось. В поле зрения не было видно вообще ни одной повозки.       — Как это понимать? — возмущается Амелия, хватая за руку одного из конюхов.       — Надвигается снежная буря, мэм. Все разъезды под запретом ради безопасности —и вашей, и извозчиков.       Она раздраженно фыркает:       — Но мой дом всего в нескольких минутах отсюда! Я могла бы и дойти.       — Не советую, — произносит конюх с насмешливой улыбкой, но она сползает с его лица, когда он встречает её недовольный взгляд. — Вы можете остановиться в одном из постоялых домов в городе. Метель должна закончиться к утру. Вам придётся прийти сюда пораньше, если не хотите остаться тут до вечера следующего дня — повозки быстро разберут.       И он возвратился к своей работе. Джиндош постукивает облачёнными в перчатки пальцами по ручке коляски, вопросительно подняв бровь. Амелия игнорирует его взгляд, пока всё же не разворачивается к нему, раздражённая.       — Что? Каким образом я должна была это предугадать?       — Разве ты не жила здесь всю свою жизнь? — спрашивает он сухо.       — Нет, не всю мою жизнь. Да и будь это и так, подобные бури невозможно предугадать. Так что сделай лицо попроще. Нам нужно найти место, чтобы переночевать.       Его челюсть отвисает: "Ты серьёзно?" — восклицает он.       — А что нам остается делать? — она замечает, что снег падает кусками побольше, постепенно заметая колёса инвалидной коляски. Ей приходится от души пнуть по ним, чтобы заставить двигаться.       — Мы можем хотя бы остаться в районе получше? — Джиндош воротит нос от детей, которые уже начали играть в грязном снегу.       — Ты слышал того пацана. Нам нужно прийти сюда ранним утром. Не беспокойся: одна корчма неподалеку у меня в долгу.       Так называемая "корчма" была больше домом, сдающим свободные комнаты. Его владелицей оказалась миниатюрная старушка, которая в полный рост была не выше Кирина, сидящего в коляске. На ней были разные предметы традиционной тивианской зимней одежды, среди которых был пёстрый капор, на котором были вышиты цветы, и сочетающаяся с ним тяжёлая шерстяная шаль. Она не разговаривала, но использовала язык жестов; когда Амелия вошла в комнату, хозяйка обняла её.       — Это Лида. Она говорит, что у неё есть свободная комната, — говорит Амелия, переводя слова старухи своему компаньону. — Мы можем остаться здесь на ночь и возвратиться завтра утром.       Кирин ворчит в знак недовольства, в то время как Лида начала ковылять в сторону свободной спальни с ключом в её морщинистой руке.       — Ты невероятно известна.       — В этом есть свои плюсы. Ты меня вообще благодарить должен.       Лида отпирает дверь и толчком распахивает её, отходя в сторону, чтобы они могли заглянуть внутрь. Она складывает руки вместе и хихикает, прежде чем вернуться в гостиную.       Внутри стены были обшиты тёмным деревом, а камин уже тихо потрескивал. Немного пахло пылью, но в основном: едой, которую Лида готовила за день. Круглый ковёр ручной работы, лежавший на полу, привносил в комнату красок.       И, важнее всего, в ней стояла одна кровать.