Энди сломает всё

Она не любит пламя — никогда не любила. Это странно для северянки: на Севере без костра не выжить. Это странно для рыжей, ведь большинству из них льстит, когда их сравнивают с огнем. Это странно даже для послушной дочери, как же иначе проводить вечера, если не за рукоделием при свечах? Но для нее огонь не был помощником, не ассоциировался ни с чем домашним. Он мог лишь обжечь, оставить на ладони противный, болезненный след, предать — как тогда, в детстве, когда она с восторгом играла с отцовской саламандрой, и неосторожно схватила ее за раскаленный хвост, едва не лишившись в результате руки. Огонь манил, но огонь предавал. Предал огонь и сейчас. Казалось, пылал ярко, когда она зажгла свечу. Однако, без толку. Потух скорее, чем она надеялась — и даже угасая, превратил ее жизнь в горстку золы. Не следовало ей связываться с малейшей искоркой… А теперь неумолимые черные глаза велят ей шагнуть в пламя. Это было непросто — любить обладателя черных глаз. Пожалуй, она боялась его столь же сильно, сколь и любила. Ведь он колдун, живущий магией, а магия всегда страшит и влечет одновременно. Он предлагал ей уйти. Сразу, когда спас. Позже, когда, пусть и приняв ее в своем замке, как гостью, понял, насколько сильно ей не по себе в магическом мире. Недавно, когда она вновь и вновь давала понять, что ей по-прежнему скучно и сложно проводить целые дни в волшебном поместье. Но она не уходила. Куда страшнее, чем жить с пугающим колдуном, было самой отвечать за свою судьбу. Что ждало бы её там, в большом мире, за вратами замка колдуна? Домбрет пал, обрушив обломками все, к чему она привыкла. Она стала леди без дому, без приданного и без будущего — можно ли рассчитывать на выгодную партию, просясь к дальним родственникам на иждивение? Как она искала бы кого-то знакомого, что делала бы, если бы не нашла, как выживала бы в городе, не имея навыков, которыми обладают простолюдинки? Ее до сих пор передергивает, стоит подумать о том, что ей пришлось бы работать, как работают они… Что стало бы с фамильной гордостью после такого… Колдун стал ее спасением. Он укрыл ее от бури. Он перенес ее в безопасное место. Он разрешил оставаться так долго, как она пожелает… Рядом с ним она могла не бояться ни голода или холода, ни войска, смеющего нападать на поместье, ни магических бурь, что сметают все на своем пути. Одна такая, тянущаяся шлейфом за ордой нежити, уже стерла в пыль ее дом — но дом колдуна был защищен от дикого волшебства лучше, чем любое место, что было ей известно. Она хотела остаться гостьей колдуна, хотела столь сильно, что пошла на жертвы, лишь бы продолжать жить под его защитой. Он… благосклонно принял в дар все то, что могла дать красивая дева. Он обустроил ей покои, в которых плотное давление волшебства почти не чувствовалось, и оградил часть сада от опасных, колдовских растений; он следил за тем, чтобы она не нуждалась ни в чем материальном, он даже частенько водил ее на ярмарки, но… пусть он позволял ей быть с ним, он не поступился ради нее ни одной из своих причуд. Он говорил редко. Но еще реже слушал, что говорит ему она — казалось, знал наперед все, что она могла, хотела или даже не хотела сказать, и это было ему не особо интересно. Он исчезал на долгие дни и возвращался внезапно, с кровью на одежде и привкусом пепла на губах. Он отсылал ее, запирал в покоях, если собиралась компания, даже женская — он избегал знакомить ее со своими гостями. Будто брезговал: другие колдуны и ведьмы держали ее за бесполезную глупую куклу. Иногда ей казалось, что он сам ее таковой считал, но она быстро отгоняла позорные мысли: такие могущественные мужчины, как он, просто не считаются с чужим временем. Но они и не проявляют заботы по отношению к безразличным людям, особенно простецам, а, раз о ней заботятся, она не безразлична… И она принимала правила игры. Ждала, радовалась его приходу. Следовала его желаниям. Часто играла на лютне, которую он создал по ее просьбе: странных, нездешних баллад он знал куда больше, чем она, и даже чем все менестрели, что забредали в отцовский замок, но ему нравилось, как поет она. Музыка всегда давалась ей хорошо, и было не так уж сложно подстраиваться под новые мелодии — хоть что-то из материной науки пригодилось. Она пробовала привнести в его дом красоту и уют, но впоследствии часто получалось, что она лишь безропотно убирала в сундук начатое. Если он лишь вопросительно вскидывал бровь, а не благосклонно кивал. Глупостями какими-то занималась, честное слово: его не раздражали узоры на постельном белье и зачем-то повешенном им у окна полотне, но он абсолютно не понимал необходимости гобеленов в доме, и приходилось занимать свое время работой, что больше подходила белошвейке. Разумеется, она умела, но куда с большей радостью переключилась бы на более привычное дело. Вела бы хозяйство: ее ведь учили всему! Как следить за порядком, как рассчитывать необходимое, обеспечивать закупку и хранение припасов, что делать, если вредители расплодились слишком сильно, как поддерживать порядок среди челяди… Только вот в доме колдуна не было толпы слуг. Вредителей, впрочем, тоже не было, ни крыс, ни блох, ни другой напасти: волшебная чистота была пугающей. Он вообще убирал во всем доме за мгновение, щелчком пальцев, порвавшаяся или загрязнившаяся ткань под его недовольным взором становилась новее, чем была при покупке, да и любые предметы он создавал без каких-либо усилий… В его доме всегда было достаточно тепло, чтобы не мерзнуть зимой, достаточно прохладно, чтобы не страдать летом, достаточно светло, чтобы не ломать глаза при свечах… Правда, она не умела регулировать это все, не доставало умения колдовать, и свет просто появлялся и гас в определенное время суток, но и так… Колдун был способен сделать все, что только можно представить, зачем такому слуги? Справедливости ради, в его саду жили какие-то магические твари, что приглядывали за растениями, и приносили урожай, оставляя корзины у порога. Зато мясо и рыбу хозяин дома добывал сам, временами выходя на охоту вместе со своим ужасным псом. А потом он просто что-то бормотал себе под нос, и вскоре на тарелках появлялась готовая еда — оставалось только разводить руками, хозяйство велось само, по волшебству, безо всякого ее участия. В детстве она бы только порадовалась отсутствию забот, но оказалось, что в таком доме, как этот, бывает исключительно… скучно. Особенно в те дни, когда колдуна не было. О, она не томилась беспомощно «в заточении»: простолюдинка, освоив все же некоторые ранее неизвестные ей премудрости, могла теперь и еду подать, и с платьем и укладкой волос помочь — не было никаких препятствий в том, чтобы заниматься теми же делами, что и когда колдун присутствовал в доме, но уединялся в библиотеке. Просто, когда его не было вообще… Не с этой же ей общаться! Та постоянно где-то пропадала, то стряпая, то качая свое чадо или выгуливая его в саду, то запираясь в своей комнате — неслыханное дело — с книгой! Да не очень-то и хотелось с ней говорить, о чем? Обиднее всего было то, что колдун, как раз, находил какой-то смысл в разговорах с девкой. Безобидных, на первый взгляд, однако, где один разговор, там и следующий, и вот, он уже занимается чужим ребенком, создавая для таращащей глаза мелкоты красочные подвижные фигурки, нарядные платьица и мерцающие в воздухе закорючки (буквы!), которые не ленится озвучивать. Это же тоже девчонка, тоже простолюдинка, зачем ей вообще грамота? Даже ей, папиной принцессе, таких уроков в свое время не перепадало: не женское дело, не принято, кое-какие правила счета еще куда ни шло, и то… Но колдун отчего-то считал по-другому, уделяя внимание всем своим гостьям, несмотря на очевидные различия в их социальном статусе! И, если сперва он с простолюдинками лишь здоровался, пусть и выделив им зачем-то покои, то со временем, когда девчонка подросла, а ее мать оправилась после ран, они стали… разговаривать. Сидеть вместе в библиотеке! Смеяться вместе! Это было дико, это не умещалось в голове, это выходило за все возможные рамки, но так у нее и появилась… Неуверенность в завтрашнем дне. Несмотря на то, что к ней самой отношение колдуна пока не менялось. Но он баловал этих приблуд почти так же, как баловал ее. Он делал вид, что абсолютно не понимает ее осторожных намеков на ревность. Она стала бояться, что делает что-то неправильно — хотя, она уверена, делала все так же, как учила когда-то покойная матушка… Она даже просила научить читать и ее, и он не отказал. Это не слишком разгоняло скуку, ведь слова в его книгах все равно оставались сложными и нудными — ей удавалось показывать вежливый интерес, но уж точно не наслаждаться самим текстом. Она не понимала, что эти двое находят в книгах такого, что потом могут взахлеб обсуждать? Какой мотив движет некогда безграмотной кухонной девкой, когда она упорно читает трактат по теории магии, к которой все равно не способна, чтобы потом задать колдуну очевидно глупый по его меркам вопрос? Разве может здесь быть хоть какой-то мотив, кроме как привлечь внимание? Что есть в девке такого, чего нет в ней, воспитанной юной леди? Неужели… История повторяется? О, она помнит, как это было с мамой, она была уже достаточно взрослой, чтобы помнить. Как мама закрывала глаза на развлечения отца с горничными, о которых шептались по углам. Как плакала в подушку, скрывая обиду днем: отец не очень-то заботился о приличиях, но еще и закатывать скандалы на потеху простолюдинам было для матери недопустимо. Она помнит и то, как мама ненавидела. Как нагружала работой неугодных девиц, как улыбалась мстительно вслед дурочкам, что впадали в немилость и которых прогоняли с подворья, едва отец терял к ним интерес. Мама всегда находила массу возможностей изводить соперниц. Всех, кроме одной. Но это и вовсе было за гранью добра и зла, как отец вообще мог обратить внимание на… кухарку? Или, даже, на посудомойку, мало ли, чем она там занималась в той части замка, куда хозяйка не спускалась, отправляя с распоряжениями экономку… Мама не могла и предположить интереса к таким, тщетно стараясь выяснить, кому же из прислуги по дому муж симпатизирует на этот раз. Конечно, спустя некоторое время матери это удалось, больше того, на тот момент девка уже понесла — более, чем достаточный повод, чтобы отослать гулящую прочь из замка, в ее деревню, или куда там таких отсылают. Однако отец не позволил этому случиться. Открыто указал жене на то, кто все решает. Позволил девке не только остаться в замке, но и родить. Больше того, он признал отродье своим. Матушка, благо, уже не видела этого позора — а ведь, не сгори она однажды зимой от хвори, её, наверное, мог бы хватить удар. Как же, муженек фактически поставил её — высокородную леди, родственницу короля, и девку с кухни на одну доску: он собирался обеих своих дочерей, и законную, и мелкое отродье, обучать одинаково, он собирался в положенное время вывести младшую в свет. Поговаривали — о ужас! — он раздумывал о том, чтобы и вовсе, жениться на прислуге! Сделать её хозяйкой Домбрета! Но он этого сделать не успел. Злой рок настиг всех до того, как эти страсти разрешились. Мертвые твари, осаждавшие замок, уничтожили все, а что не уничтожили они, разнесла на мелкие клочки буря дикого волшебства. Это просто началось и не заканчивалось, не заканчивалось! Первые дни, пока длилась осада, удавалось отсидеться за стенами, но потом, когда оказалось, что вода отравлена, а только что умершие от яда люди вновь движутся, подчиняясь неведомой, жуткой волшбе… Она даже не помнит, как ей удалось добежать, запереться наверху башни… Помнит только, как страшно было, когда под окном — нет, не на земле даже, а в воздухе, под окном, — вдруг появилась черная, пульсирующая, растущая дыра… Помнит, как длинное ярко-фиолетовое щупальце скользнуло в комнату, едва не задев локоть, хлестнуло по стене и разнесло её в пыль… Там был скрытый проход, в котором пряталась отцовская подстилка. Удар второй лентой магии, прорвавшейся в комнату, достался ей: девка только и успела, что принять большую часть удара, загораживая дочку. От других, новых, несомненно смертельных, их троих закрыли колдун и колдунья… Помнится, их — единственно выживших магглов Домбрета — приютили из жалости, оставили в доме колдуна на ночь, просто потому, что пожалеть он их пожалел, а придумать, куда их перенести, сразу времени не нашел. Еще там, в башне, колдунья говорила ему, ей интересно попробовать спасти ребенка: девчонку тоже заметно задела буря. Но придется взять и мать, пока она еще жива, родственная кровь может пригодиться. «Ну так иди, — ответил ей колдун, крутанув кистью, украшенной диковинными цепочками, — сама видишь, в остальном здесь работа не по твоему профилю…» И в разрушенной комнате остались только двое. В тот день она впервые встретилась взглядом с черными глазами колдуна. Она умоляла его о помощи, ведь колдунье были интересны только те, кого окутала волна магии. Проклятые простолюдинки. Боже, разве девка не должна была умереть еще тогда? Разве не рассказывала колдунья, что случай очень сложный, и что способов ее вытянуть нет практически? Но что-то она, все же, придумала, что-то, с чем колдун помогал простолюдинке с завидной регулярностью. «Интересный случай для целителя» так и остался в его доме, задержавшись не на дни, а на годы. Прислуга, в начале хотя бы проявлявшая к бывшей госпоже должное уважение, освоилась в доме настолько, что стала вести себя, будто ровня хозяину! Она уже в открытую надерзила утром, заявив, что у нее есть другие занятия, кроме как помогать капризной девчонке переплетать волосы по три раза! Кто еще из них двоих капризная девка! Что, что мужчины в ней находят? Зачем колдуну смотреть на нее с симпатией? Она же абсолютно обычная! Нет у неё ни яркой косы цвета раскаленного металла, ни точеной талии — после материнства-то! Да она вообще перестарок, у них восемь лет разницы, значит девке двадцать шесть без малого! И здоровья у нее никакого, под вечер по стеночкам ходит, видать, до конца колдунья вылечить не смогла… Но, несмотря на все это, колдуну она интересна. Слишком интересна, чтобы это было просто так. Интересна настолько, что рука сама потянулась к свече… Вечерами простолюдинку одолевает слабость, силы у нее заканчиваются, что может быть проще, чем довести начатое магической бурей до конца? Всего немного дыма, всего несколько мгновений горения, всего одна капля на фитиль — той смеси без цвета и запаха, что хранится в одной из многочисленных баночек колдовской лаборатории. О, она прекрасно знает, что за смесь нужна: колдун как-то устраивал ей настоящую экскурсию, рассказывая, чем он занимается. Колдун говорил, он вернется лишь утром. К утру дело должно было быть сделано… Та, что мешает, по утру не проснется. Только он вернулся раньше. И все полетело к дьяволу. Она пыталась, пыталась выкрутиться, соврать, оправдаться… Но не смогла издать ни звука под холодным взглядом колдуна. Поняла, что слушать он ее не будет. Шла за ним, как завороженная, к камину, что зажегся по его команде. Господи, какой горячий, какой страшный этот огонь. Кажется, она всю жизнь не любила пламя, будто знала откуда-то, чем все закончится. Не следовало ей злиться на проклятую девку, не следовало зажигать свечу… Потому что в огромном камине уже жадно пожирают поленья раскаленные языки. Потому что колдун велит ей шагнуть в огонь, и она выполняет его команду все так же завороженно, как выполнила бы любой другой приказ под черным, леденящим душу взглядом. Потому что она действительно делает этот шаг…

_______________________

— И куда ты ее отправил? — Спрашивает его Индира. Северус, услышав вопрос, переводит на нее взгляд, отрываясь от созерцания яростно потрескивающего зеленого пламени. — Подальше отсюда, — пожимает плечами он. Нет ведь никакой разницы, где окажется эта молодая стервочка: самомнение у его бывшей любовницы заставило ее игнорировать окружающую реальность и абсолютно не помогало ей подстраиваться. Не умея довольствоваться тем, что есть, она поспешила его сломать — и любое, абсолютно любое место подходит для наказания. Нет такого места, которое она могла бы высоко оценить — сама она ничего больше из себя не представляет, времени забрать из своей комнаты что-то ценное он ей не дал, а потому устроиться на новом месте с комфортом она не сможет. Возможно, не сможет устроиться в принципе, ну да какая разница. Северуса больше не волнует эта маггла. — Как они? — Уточняет он у своей подруги. Конечно, и так знает, что все целы, никогда в его доме не смогут убить того, кого он принял под защиту… Но на всякий случай спрашивает, чтобы услышать успокаивающий ответ. У Индиры, по его актуальным меркам, не очень уж сильный дар, но зато к целительству у нее действительно лежит душа — и потому она способна буквально на невозможное для своих пациентов. — Да в порядке, — пожимает плечами Индира. — В пределах их нормы, они не дышали отравой. Дала сонное зелье, Доротэа видела приход этой… принцесски, испугалась, так что так пока будет лучше. Утром, возможно, решат, что им и вовсе это приснилось. Распустил ты ее больно, Сев, неужели было ради чего терпеть такой норов? Чуть не испортила мне результат многолетнего труда и отличный эксперимент. — Видишь ли, Инди, это для меня гости дороги, для тебя — вызов способностям целителя, а она видела в Элспет соперницу. Я надеялся, ей хватит мозгов не ревновать меня… до такой степени, но она все же решилась. Что ж, кое что с годами не меняется. Ценить имеющееся — это не про нее. Индира тихо хмыкает, как всегда, без единого слова выражая все, что думает о Северусовой логике. Она ничего не говорит, но ему кажется, он отчетливо слышит укор: ему следовало прояснить все для своих женщин раньше. Спать с той, к которой равнодушен, и при этом ходить кругами вокруг той, кто важен — ну разве же не глупо? «Это просто, любящие друг друга должны быть вместе»… У Индиры всегда все было просто — они с Мег, когда начинали встречаться, сделали вид, что этому нет ни малейших преград, так и остались вместе. Ей было не понять, зачем Северус себе сам эти преграды выдумывает. — Сейчас она уйдет и затеряется где-то на задворках истории, превратится в книжную пыль или пыль дорог, — задумчиво добавляет он. — Может, сегодня или завтра, а может — спустя десятилетия, если ей хватит духу умерить гордыню. Едва ли можно надеяться на последнее. Но потом наступит следущая жизнь, в которой она будет думать о социальном статусе меньше, а о чужих чувствах — больше. Жизнь, в которой она подарит дружбу одинокому ребенку. Жизнь, которую она быстро потеряет, если я не вытащу ее из пропасти. — Она тоже была в твоем прошлом? В том, которое наше будущее? — С любопытством переспрашивает Индира. — Поэтому ты столько спускал ей с рук? И что теперь, не передумал вытаскивать? Северус на это лишь неопределенно качает головой. Он не знает, если сказать честно. Понятия не имеет, попытается ли спасти Лили, вернувшись назад в будущее — до будущего было теперь так далеко, что оно виделось туманным и размытым. Когда-то он лелеял детскую память, и плохое, и хорошее… Со злорадством наблюдал, как разбились Блэк и Поттер — с минимальной помощью, большей частью, по собственной глупости. Когда-то он мстил тем, кто убил Лили, не замечая, что еще происходило с его жизнью в тот период. Когда-то думал, все отдал бы, чтоб ее спасти, думал, что любил, и что она по-своему любила его. Думал, что живет лишь ради этой мести, ведь сбежавшая невеста, когда-то вырвавшая его из пучины предопределенности, не спешила возвращаться в его жизнь и привносить в нее если не любовь, то, хотя бы, смысл… Но чем больше времени Северус проводил в прошлом, тем сильнее рассеивались иллюзии. Судьбы людей и магов проносились мимо в грязном водовороте их помыслов, до малейшей тайны известных теперь Северусу. Он все больше понимал причины поступков других и все отчетливее видел собственные ошибки. Неужели, он действительно когда-то был ребенком, неспособным даже за себя постоять и сохранявшим бодрость только благодаря тем, кто его жалел? Не благодаря собственной силе духа? Неужели, он действительно все порушил в отношениях с Энди тогда, когда у них был настоящий шанс быть вместе? Попросту поддавшись на несчастный миг предубеждению вместо того, чтобы проявить доверие? Было сложно поверить в то, что он увидел ее снова спустя семь лет — тем более так, в новом для себя настоящем, в бесконечно далеком для нее прошлом. Он не был уверен, действительно ли узнал ее, или это подсознание выкинуло злую шутку. Вероятно, поначалу он боялся даже надеяться и запрещал себе это. А вот в то, что встретил Лили, он поверил почти сразу: столь до боли так же смотрели ее глаза — в этом воплощении невнятно-карие, а не колдовские зеленые. Случайно спасенная во время рабочей вылазки «принцесса» держала себя, двигалась, говорила так же, как Лили, вызывая дежавю буквально каждую минуту. Скорее всего, она и мыслила тоже точно так же, как в будущем — но этого Северус не знал, да и, по правде, не хотел знать. Маггла, которую он сперва спас, а потом и взял в постель, оказалась самовлюбленной, падкой на деньги и силу. Ничем не лучше других дурочек ее возраста в любом времени. Она искренне считала, что сможет стать Северусу хорошей спутницей — вот только то, что она называла любовью к нему, было не столько чувством, сколько впечатлением придуманным ею для себя самой, когда она решила, что могущественный колдун — достойная пара. Это было странно — узнать невзначай от Смерти, что на Северусе действительно целых три отпечатка знакомых душ — двойные, указывающие на встречи с разными воплощениями одних и тех же сущностей — пусть Северус и не знал, кого именно. Странно было понять, что дежавю насчет Лили — не просто игры разума. Странно было получить возможность общаться с «Лили» на других условиях — с позиции взрослого, состоявшегося мужчины. Почувствовать себя… Поттером — кем-то достаточно интересным, чтобы «ее высочество» добивалась благосклонности. Но в основном ситуация скорее… разочаровывала. Теперь, когда Северусу ничего не стоило читать в чужих душах, он с беспощадной отчетливостью видел, как сильно обманывался в школе, возводя Лили едва ли не в ранг святой. Здесь и сейчас любовница предала и поступила подло — так что он должен думать о будущем? Предполагается, что души развиваются и меняются, пребывая в Чертогах, и, тем более, проживая новые жизни, значит ли это, что Лили только предстоит стать лучшим человеком? Значит ли это, что Северусу стоит забыть о вине этого воплощения? Возможно, ему стоило все же наказать ее сильнее, забрать ее жизнь, не делая скидок на сентиментальные воспоминания о детстве? Возможно, эта маггла и впрямь не заслужила помощи, но ее заслуживает ведьма в будущем? Или же нет, и тот факт, что Лили было столь легко узнать, говорит именно о том, что ее эгоистичная суть остается одинаковой, и юный Северус лишь не мог ее разглядеть? Индира права, он слишком многое позволил любовнице, и едва не довел события до трагедии. Следовало объяснить ей предметно, кого именно он любит, или просто поселить ее отдельно, или избавиться от нее раньше. А не вот так, добавить в копилку провинностей перед Энди… перед Элспет… покушение на убийство на почве ревности. — Знаешь, уже почти четыре года прошло. Девочка подросла. — Меняет тему Индира. — Почему бы тебе не решить что-то и насчет других твоих гостей? — Мы уже говорили об этом, — хмурится Северус. — Я не хочу их разделять, это неправильно — отдать ребенка на воспитание в какую-нибудь деревню простецов, тем более, Доротэа мне абсолютно не мешает, не доставляет неудобств, и… — Но она, в отличии от Элспет, здорова, и может прожить нормальную жизнь, не рискуя попадать в такие вот случайности с ядом волшебного происхождения. Что она будет делать, когда матери не станет? Будешь растить девочку сам? Брать с собой на работу, при том, что ее не расплющивает плотностью колдовства даже в этом доме только благодаря сотне слоев защиты? Каждый день ты создаешь своей маггле подобие ауры, и каждый раз это позволяет ей прожить на день дольше — но всему есть предел! Ты знаешь, что я больше не могу ей ничем помочь, и, я слышала, других целителей ты тоже спрашивал, Северус, мне жаль, но это не продлится долго. Она давно на грани, если не слегка за ней. Магическая буря ударила по Элспет слишком сильно, мы так и не смогли понять, куда именно утекают ее силы, никто не сотворит теперь чуда, да одно то, что она жива до сих пор — уже чудо! Ты… должен это наконец принять и подумать о будущем, пока еще есть о чем думать. — Должен… похоронить ту, кто привносит в мою жизнь радость? — Сухо уточняет Северус. Угроза в его голосе столь осязаема, что ее можно мазать на хлеб вместо масла — Индира передергивает плечами, стряхивая неприятное ощущение. — Я не говорю тебе перестать ее поддерживать, я говорю тебе, что ваше время на исходе. Если ты не можешь отойти в сторону, женись на ней скорее и привяжи ее жизнь к собственной, другого выхода нет. Ни у кого его нет, кто рискует связываться со… смертными, а у тебя проблема стоит еще острее, чем у Мег со мной. Неужели, ты не уверен в своих чувствах? До сих пор? Или, думаешь, она посмеет отказать? Не уверен? Северус чуть усмехается, одновременно светло и горько, думая о хрупкой решительной фигурке, не медляющей сделать шаг навстречу верной смерти — лишь бы подарить крохотный шанс, защитить, заслонить того, кто дорог. О глазах, видевших пламя жестокости, но все же смотрящих с надеждой найти искорку… человечности. О любви, которая прорастала в его душе из неловкой привязанности — буднично, тихо, незаметно, крохотными всполохами, пока он не осознал, что именно они раскрашивают и подсвечивают повседневность. К несчастью, осознавал он это всегда слишком поздно — когда, чтобы спасти эту любовь, оставалось разве что повернуть время вспять. Мордред, возможно, создать временную бурю, чтобы предотвратить другую бурю, последствия которой сводят любимую в могилу, — все же не самая ужасная затея. Ведь то, что происходит в настоящем — будто очередная насмешка, кривое зеркало, непроявленный негатив относительно того, что было в двадцатом веке, и Северус все менее уверен в своих решениях. Отказать ему не откажут, стоит только открыто показать интерес. В том-то и дело. Здесь она — маггла. Она родилась женщиной в период, когда простецы не считали женщин за людей. Более того, знать и мужчин ее сословия за людей не считала… Кроме того, Элспет по определению слабее тех, кто обладает волшебством, и тем более такого мага, как Северус. Она живет в его доме, за счет его волшебной силы. Ее дочь в не менее зависимом от его милости положении — конечно, она не откажет, чего бы он ни пожелал, будь то женитьба, спонтанная короткая близость или роль любовницы, изредка скрашивающей господину вечера. Но от этого знания Северусу становится противно, потому что оно сопутствует знанию о ее настоящих чувствах. Она боится, что странная сказка скоро закончится и смиренно ждет этого момента. Она не понимает хорошей стороны отношений, опасается даже столь щедрых, как хотел бы предложить ей Северус — равных, уважительных, о которых в ее патриархальном обществе и не слышали. Она не способна чувствовать себя в безопасности рядом с тем, кому интересна — так сильно сломал ее проклятый некромант, чтоб ему семь жизней себя не вспомнить. В конце концов, мнение Элспет или ее согласие никогда никого не интересовало, раньше она тоже не могла отказаться, и сейчас ей покажется, что все повторяется. Стоит Северусу только об этом задуматься, как картина получается неприглядной: Элспет ведь радовалась, что Северус взял в постель не ее, а другую девушку, мысль о любой близости пугала ее, и, несмотря на «непрочное» положение гостьи дома и глупое ощущение, что она «не приносит пользы хозяину», кокетство — последний метод, который она изберет, чтобы это положение упрочнить. Мордред, она едва перестает невольно вздрагивать, когда Северус привычно целует ее по утрам, окутывая своей магией и даря силы. Едва начинает чувствовать себя в его компании непринужденно. Едва-едва оттаивает и допускает какие-то мысли о Северусе без примеси страха… Конечно, глупостью она никогда не страдала, и не могла не понимать, что Северус не возился бы так с кем попало, и что она представляет для него интерес, но пока он сам молчал, и пока снимал напряжение с удачно подвернувшейся «леди», иллюзия неопределенности будто защищала ее. И вот именно сейчас он должен сказать ей, что он хочет куда менее невинную связь, и что ей уже нужно на нее пойти, чтобы не умереть? О, конечно, она сделает, как он скажет, вероятно, даже не зная столь пугающей информации, но почему-то у Северуса заранее впечатление, что это все равно то же насилие. Гора жизненного опыта за плечами растет с каждым годом, но на личном фронте по-прежнему «:? ://? №. Он думал, в период становления нежданно свалившегося на него нового дара было сложно? О нет, тогда новые проблемы, новые — древние — времена вокруг, новые возможности и новые знакомства наоборот, изрядно отвлекли его от переживания трагедии под названием «все умерли» и бесконечной досады на почему-то неправильно сработавший ритуал переноса во времени. Но второй прыжок во времени, поначалу воспринятый им, как очередная незапланированная остановка на пути к цели, запутал все еще больше, до невозможности. Случайно встретив спустя полтора года жизни в старой версии своего родного анклава другие воплощения Лили и Энди, Северус будто вновь влип в паутину своей юношеской драмы. Тиса, с которой он подружился за первые четыре года в прошлом, давно сошла с ума, Северус случайно встретился с Тиберием Принцем, собственным предком, Северус поработал купидоном и почтальйоном для Мег, что положила глаз на молоденькую целительницу его анклава, и привел Индиру в «банду» — однако это все было ничто, любые выбивающие из равновесия события не могли повлиять на Северуса больше, чем две молодые магглы, которых он, поддавшись порыву, поселил у себя после падения Домбрета. И пусть с «Лили» все быстро стало, хоть и разочаровывающе, но понятно, с Элспет по-прежнему было слишком сложно. Она была такой же, как Энди там, в будущем — но одновременно совершенно другой. Все еще упорной, доброй, оптимистичной, самодостаточной, очень цельной — но при этом куда более ранимой. Ей не хватало сил, чтобы себя защитить, и ей пришлось согнуться под обстоятельства ради выживания — едва ли не сломаться. Насколько же проще все было бы, обладай эта Энди той же уверенностью, что и другая! Однако… Их разделяла пропасть под названием «волшебство»: у Энди из будущего оно было, и его было много. Энди из будущего все делала, чтобы не позволить диктовать ей условия, Энди из будущего постоянно рисковала ради чего-то понятного ей одной, всегда сражалась за себя — самостоятельно. Юный Северус по сравнению с ней был практически магглом, настолько она превосходила его способностями… Но это не помешало Энди его полюбить, неравенство не раздражало ее, как практически не трогает Северуса сейчас полное отсутствие магии у его женщины: какая, в самом деле разница, если ему хочется находиться с ней рядом? Что, что мешало Северусу просто быть с Энди там, где у них завязались отношения без драмы и надрыва? Почему потребовалось пройти мили дорог и потерять годы, лишь чтобы окончательно осознать, что единственное по-настоящему желанное когда-то было рядом, что он отнюдь не ради эфемерного желания не оставаться в долгу надеялся защитить Энди от ее судьбы. Но упрямство, неуместная гордость, ограниченность, нерешительность — и вуаля, сильной Энди из будущего рядом нет, сейчас есть только Энди из прошлого. Как часть, что не желает быть ни с кем одним целым. И есть злая ирония вокруг ее отношений с Северусом. Его очередь проявлять ненавязчивую заботу, рассказывать о теории магии и непостоянстве Вселенной, его очередь, искренне любя, понимать, что это не взаимно. Его очередь не знать, возможно ли изгнать из чужого сердца призраки прошлого и занять его безраздельно, а тем более — не знать, что для этого нужно сделать. Сколько времени на это может понадобиться. Но хуже всего то, что Элспет была обречена еще в момент их встречи, а он, Северус, вновь не способен помочь. — Ты знаешь, почему я не спешу проводить такой обряд и пытаться разделить с Элспет жизнь, — помедлив, отвечает Северус Индире. — Я не думаю, что в нашем случае он удастся. Я боюсь, она его не переживет. Между «не откажет» и «всем сердцем желает быть со мной» — огромная пропасть, которую мы пока, увы, еще не преодолели. Вы и сами с Мег, как я посмотрю, не спешите рисковать твоей жизнью. — Не сравнивай это, — хмуро качает головой Индира. — Я ведьма, мой срок не столь короток, у нас есть время все взвесить. Мы хотим быть уверенными в нашем решении быть вместе тысячелетия. Но в случае Элспет, каким бы маленьким ни был шанс на успех, он, по сути, ее последний. Ты ее любишь — не отрицай — и хочешь ее спасти, ты в разы сильнее нее, весьма вероятно, что этого хватит. В конце концов, воля такой, как она, против воли такого, как ты, не может быть учтена при колдовстве. — Так считал почти каждый, кто решался разделить жизнь со смертным. Я опросил всех, кого смог найти, и считаю, что все с точностью наоборот. Невзаимные чувства, игнорирование желаний своей пары — гарантированный способ все провалить. Я не могу, к сожалению, дать одностороннее обязательство, создав помолвку — будь она ведьмой, это, возможно, сработало бы, только обряд считался бы завершенным после ее искреннего согласия. Но она маггла и, если она не сможет дать искреннюю клятву сразу, получится подчиняющий по своей сути ритуал, который, я уверен, не может лежать в основе разделения жизненной силы, даже, если у меня искреннее намерение спасать. Ставка слишком высока для меня, и надеяться, что я ошибаюсь… Мне просто… нельзя спешить, нужно сперва покорить ее сердце. Раз времени нет, я буду просить за Элспет, — если не смогу поддерживать ее жизнь, смогу хотя бы предотвратить смерть. Пока наши отношения не изменились, надежнее полагаться на помощь хороших знакомых, чем на магию ритуалов с непредсказуемым исходом. — Тебе виднее, — вздыхает его собеседница. — Я просто волнуюсь за тебя. Даже Смерти неподвластны некоторые случаи, да и уговорить его… А с этими твоими путешествиями из будущего получается, что при стабильной хронопетле твои действия здесь приведут к тому, что Элспет все же спасти не удастся, и когда-то в будущем она родится вновь и ты встретишь ее уже как Энди. Сама по себе твоя задумка изменить время опасна и неминуемо приведет к пространственно-временной буре и парадоксу в развитии твоего собственного прошлого, допустим, к этому ты был готов… но с существующими вводными не понятно, твои действия все меняют или наоборот, приближают ровно тот же исход. Ошибиться настолько легко, что даже не знаю, что тебе советовать. — Сказать по правде, за последние пять лет я перестал быть уверенным в том, что помню из другого времени. Я на самом деле не могу знать точно, перерождалась Энди или нет. Я вообще больше в том, что когда-то видел, не уверен. — Понижает голос Северус. — Мир моего детства отличается от того, в котором мы живем, как небо и земля. Там, в будущем, Завеса настолько разбаловала магов, что подавляющее большинство позволяет себе не использовать изрядный пласт своего потенциала — там нет таких угроз от бурь изменений, выживать не столь сложно, можно спокойно жить на окраине даже не зная о том, как Завеса работает. Я только сейчас, когда начали обсуждать детали расчетов ее установки, узнаю о ее структуре что-то внятное, да и откуда мне было знать? Будучи школьником, я вращался в совсем других кругах знакомств, чем сейчас, и никогда не встречал настоящих магглорожденных — кроме двоих. Из всех моих теперешних знакомых в период до моего двадцатилетия, не считая Энди, я встретил еще только кого-то одного — и даже не знаю сейчас, кого именно. Знаю только сам факт, мне сказали о трех совпадениях, рассмотрев двойные отпечатки от встреч с сущностями. Мне сложно представить причину, по какой кто-то нашего круга вдруг вскоре умрет, но, когда будет жить вновь, встретится мелкому мне — вероятно, на самом деле кто-то из тех, с кем я дружен сейчас, случайно или намеренно встретится с юным мной в будущем. За сотни лет аура тоже меняется, это скажется потом на отпечатке, так же? Выходит, я и в Энди не могу быть уверенным. Что, если, выиграв для Элспет время сейчас, мы потом найдем для нас с ней надежное решение — и она все же обретет дар? Что, если Энди, которую я знал там — это не другое воплощение, а Элспет спустя столетия, решившая помочь мне-подростку? Если так, то я могу быть в совсем другой стабильной хронопетле, чем предположила ты — или именно в таком ракурсе время залатает бреши и стабилизирует мое прошлое после того, как я его сейчас меняю. По крайней мере, я хочу на это надеяться — в любом случае, разбираться с последствиями необходимо в будущем. Да и я пришел прошлое менять, а не сохранять, и то, что меня занесло на много веков раньше, — совсем не повод… Я должен сделать все, чтобы защитить Энди в любом времени, в котором бы не оказался. — Поговори с ней хотя бы, если уж ты действительно ценишь ее мнение, — вздыхает Индира. — Скрывать от нее свои планы и чувства — тоже не выход. Возможно, ты своим поведением создаешь больше сложностей, чем мог бы создать признанием. Почему ты так уверен, что она к тебе равнодушна? В конце концов, в будущем она согласилась на свадьбу абсолютно добровольно, история может повториться, не так ли? На это Северус не отвечает: у него нет ответа. Проклятый дар знать, что думают окружающие, не позволяет сейчас обманываться в чужих чувствах. Даже в будущем, где Северусу казалось, что свадьба — вопрос решенный, у них с Энди ведь… не сложилось. Если это только потому, что Снейп не воспринимал отношения достаточно серьезно, ничего страшного: теперь-то он готов на любой вариант, который позволит быть с ней вместе, готов остаться в этом времени, готов воспитывать чужого ребенка-маггла, готов продолжать терпеливо ждать, пока она оттает… Остается надеяться, что его искреннее желание действительно что-то значит… Так он и живет следующие полгода, по-прежнему заботясь о своих гостьях и не переступая с Элспет невидимых черт. С замиранием сердца отмечая, как постепенно ее чувства все же меняются, и как у него появляются шансы на взаимность. Однажды, в какой-то бесконечно счастливый день, когда он решается предложить ей все же рискованный обряд, призванный даровать ей условное бессмертие, и слышит за согласием не расчет или просто желание выжить, но и настоящее чувство, Северусу в самом деле кажется, что у них получится. Однако неприятное, пугающее пророчество Индиры вдруг оказывается сильней. Элспет не доживает до обряда всего ничего — просто умирает, абсолютно неожиданно для Северуса, не демонстрируя перед этим никакого ухудшения симптомов или большей слабости, чем обычно. Он готов был торговаться с любым Жнецом, ожидая последнюю свою надежду, но хороший знакомый, памятуя об их уговоре, приходит сам — Он и сообщает Северусу о том, что свадьбы не будет. Пристально взглянув на ту, за кем пришел, и даже коротко отлучившись посоветоваться с воплощением судьбы, наконец поясняет Снейпу то, чего они с Индирой так и не смогли разгадать: то, что магическая буря, что свела Северуса и Элспет, повредила не столько ее тело, сколько душу. Он даже по-своему выражает Северусу сочувствие. Остается неважным новое понимание того, что свадебный обряд бы все равно не удался и закончился бы той же смертью: расколотую суть невозможно наживо склеить, лишь залатать на время. И пусть ничего не изменилось бы, поспеши Северус и поторопи события, предопределенность исхода не влияет на глубокую боль, которую чувствует Северус, и его скорбь. До ближайшего двадцать девятого февраля почти два года, но глобальных причин оставаться в этом времени дольше будто бы и не остается, тем более, что, так получается, только там, в будущем у Северуса появится еще один шанс встретиться с Энди, а у Доротэи — призрачная возможность распутать последствия по ошибке сделанного Хелен. Северус не знает, как он сможет найти Энди там, как сильно она будет отличаться от запавшего в душу прошлого воплощения, и что же он станет делать, когда встретит больше одного ее будущего варианта — ведь речь идет о расколе на целых четыре части… По крайней мере, нельзя допустить того, чтобы Волдеморт и одну из этих "частей" убил, решает Северус, обдумывая все же ексцентричную идею односторонней «помолвки»: для того, чтобы Энди защищать, не помешает для начала устроить реальную возможность ее найти, а об остальных сложностях можно подумать и позже. Несколько лет спустя время показывает, что сложностей куда меньше, чем он мог представить, ведь, едва лишь встретив Энди около своего замка, он поймет — если не разумом еще, то сердцем, что она — та самая. Впрочем, наперед Северусу этого знать не дано. За несколько месяцев до заветного февраля он одновременно ждет и боится его приближения, со всей ответственностью готов заявить, что рассчитал идеальный перенос для себя и для Доротэи, и упрямо старается отвлечься от собственных переживаний, прячась за делами анклава. Он много работает и активно участвует в подготовке к установке Завесы — пока не наступает тот самый день, в который ее наконец возводят, а его намеченный план перечеркивает собственная смерть.