Без изъяна

      Вопреки ошибочно сложившемуся мнению, Никлаус питал особую слабость к Кэтрин Пирс. Он её не любил — совершенно точно, его чувства к ней потерялись где-то между ненавистью к лицу Татии и лёгким, ненавязчивым восхищением живучести самой Катерины. Они перемешались в коктейль Молотова, который вспыхивал иногда — слабовато для полноценного взрыва, но слишком сильно для обычного гнева из-за какой-то мелочи.       Она была досадной, но очень приятной мелочью.       У Кэтрин не было ничего общего с Татией, кроме лица — пожалуй, тысячу лет назад за одно такое лицо в своей постели Никлаус был готов утопить весь мир в крови и принести его обладательнице любую корону на выбор, но сейчас всё то, что он чувствовал до этого, осталось лишь немым и пустым отголоском прошлого — очередной неудачный двойник, очередной неудачный ритуал, очередная…       Очередная Кэтрин.       Он действительно питал к ней особую слабость, необычное, даже необычайное для себя снисхождение — Кэтрин скрывалась от него несколько сотен лет и надо же — всё ещё успешно. Будь она дурой, то считала бы себя невероятно везучей, но Кэтрин никогда дурой не была — она была умной, очень умной. За это Никлаус её и любил. Пожалуй, Кэтрин Пирс была самым умным двойником, которого он встречал на своём тысячелетнем пути. Ни один другой и в половину не был столь хитёр в безуспешных попытках бежать от него, но Кэтрин… Что же, убегать она умела отлично. Бегать тоже.       Но его милосердие не отменяло того, что Катерина Петрова ходила, дышала, спала, ела и даже улыбалась лишь потому, что он позволил ей это — во власти Никлауса было перевернуть планету вверх дном и вытряхнуть Кэтрин из какого-нибудь тёмного закоулка, в котором она прятала свою симпатичную тщедушную шкурку, но не сделал это ни тогда, когда сбежала, ни сейчас.       Клаус не видел особого смысла в её преследовании. Кроме своего личного веселья, разумеется. Она, как никто другой, умела поднимать ему настроение в своих вечных попытках дать дёру, лишь заметив тонкую сумрачную тень его силуэта. Хватало лишь острой мимолётной улыбки, о которую она резалась, как о нож, а потом подхватывала нижние юбки платья и бежала от него — сначала лишь по саду поместья, в котором он её когда-то держал, а потом — по лабиринту, состоящему из целого мира.       Но мир тоже принадлежал ему. Не было места, в котором от Клауса можно было спрятаться; не было смельчаков (ну, разумеется, кроме смертников вроде Розы-Марии и Тревора), которые укрыли бы Катерину от его поисков; не было…       Не было желания её искать. По-настоящему, действительно искать, а не игриво наступать на хвост и заставлять Кэтрин бежать без оглядки. Клаус просто не хотел её ловить, вот почему она всё ещё была жива.       Но на самом деле Кэтрин ему даже нравилась. В каком-то смысле. Нет, он не был от неё без ума, как тот же Элайджа, и не обманывался обольстительно-ласковой улыбкой, которой она одаривала его брата на каждом званом ужине лет пятьсот назад — тогда она пахла юностью, нежностью, а её кровь пела в тонкой жилке на бархатной белой шее; Никлаус прятал усмешку в бокале, зная, что Катерина вздрагивает каждый раз, когда его взгляд останавливается на ней.       Никлаус улыбался ей — Кэтрин тут же улыбалась в ответ, но он видел, как дрожали её руки, спрятанные в воздушных складках алого бального платья, как медленно белело её лицо и изменялось сердцебиение.       Никлаус подавал ей бокал с вином; Кэтрин принимала его с вежливой благодарностью, но он видел, как она тускнела и выцветала серостью пронизывающего, удушающего страха, стоило нажать на неё чуть посильнее. Пожалуй, тогда он перестарался, пережал, надавил на неё слишком сильно, и потому Кэтрин сбежала, сбросив туфли и изорвав подаренное им платье в лохмотья. Она всегда знала, когда нужно убегать.       В конце концов, Катерина Петрова была мастером выживания, и Никлаус готов был поставить собственную руку на отсечение, что когда наступит конец света, то в мире останутся всего трое — Катерина, тараканы и он сам.       Всегда он.       Так что эта игра разбавляла унылую серую скуку его будней в ожидании нахождения нового двойника — он перепортил уже десятки женщин с глазами Кэтрин и улыбкой Татии, но нужная никак не находилась; это приводило его в бешенство. Помимо этого он окончательно увяз в жестокосердечной параноидальной хандре и извечном захоронении тысячи окровавленных женских тел бесконечных и одновременно бесполезных двойников, которых вселенная усердно плодила, как тараканов.       Чтобы не задохнуться в этом дымном женском смоге и иногда — хоть иногда — выныривать на поверхность, оставляя позади озера крови и реки слез, Никлаус обычно подстегивал Катерину, чтобы она не засиживалась надолго на одном месте. Её суматошные переезды за несколько часов из одной части страны в другую заставляли его веселиться, а ярость тлела и отходила на второй план, позволяя насладиться недолгой игрой в догонялки, где он предусмотрительно оставлял Катерину победительницей.       Он всегда давал ей возможность уйти от него. Без этого её побеги не были бы столь интересными, если бы в них отсутствовало её маленькая триумфальная изюминка. Именно поэтому Клаус так усердно гонял Кэтрин по всему земному шару, наслаждаясь её постоянным страхом и суматохой. Удивительно, что за пятьсот лет это развлечение ему не приелось.       Он делал это снова и снова. Пока она не явилась к нему сама.       Никлаус был раздражён: очередной двойник оказался пустышкой и пошёл ему на обед; недавно разбуженная Ребекка закатила сотую истерику за неделю, поэтому ему пришлось вновь уложить её в гроб, и помимо всего этого он уже целых трое суток игнорировал звонки Элайджи, потому что был занят тем, что пил и бесился.       — Надо же, — завидев Кэтрин на пороге своего дома, Никлаус обаятельно улыбнулся и раскинул руки в стороны, будто предлагал ей броситься в его объятия. — Китти, как давно я тебя не видел. Соскучилась?       Это было ложью — он спугнул её из Стокгольма всего месяц назад и отпустил поводок на время, занятый потрошением нового двойника, который в итоге его разочаровал. На вкус он оказался солёным, на вид — бесцветным, а в постели и того хуже, так что Никлаус был зол. Более зол, чем обычно, и это сразу бросалось в глаза.       Кэтрин в ответ только поморщилась, заставив его заулыбаться ещё шире — полное имя ей не шло, Катериной её предпочитал называть Элайджа, а Китти… В конце концов, она была его, так что он мог называть её так, как вздумается. Жизнь, сердце, голова — всё это принадлежало ему, и в любой момент Клаус мог отобрать у неё то, что только бы пожелал.       — У меня есть для тебя предложение.       Кэтрин нахально взглянула на него, пока Никлаус картинно зевал, ожидая озвучивания сделки. Он был уверен, что она припасла нечто действительно интересное и весёлое, раз заявилась прямо к нему с таким бесстрашием. Обычно в его присутствии Кэтрин старалась быть ниже травы и тише воды, едва-едва дыша, чтобы не привлекать лишнего внимания.       — Я тебя внимательно слушаю, Китти.       Катерина нервно оглянулась по сторонам — видимо, выискивала спасение (или успокоение) в присутствии Элайджи, но того здесь не было. Старший брат уже больше двух недель был в Мистик-Фоллз, да и точно не сумел бы вовремя прийти на помощь. Не потому что не мог, а потому что не захотел бы.       Клаус научил его не любить Кэтрин, и это обошлось ему в десяток изувеченных двойников. У последнего была даже улыбка прототипа, и от этого по спине бежали предательские мурашки.       — Я нашла для тебя настоящего двойника. Полную копию. Он… Абсолютно идентичен.       Улыбка так и не сползла с его лица, но глаза заледенели; Кэтрин устояла на месте, подавив желание броситься прочь, хотя Клаус заметил, как сузился от страха её зрачок.       — Вот как, — он сделал последний глоток бурбона, а потом швырнул стакан в стену. — Уже интереснее.       Клаус оказался перед дрогнувшей Кэтрин за долю секунды, а потом наклонил голову, почти касаясь носом её шеи. Та давно уже не манила его белоснежной бархатностью кожи и горячей человеческой кровью; после обращения в вампира он практически потерял интерес к ней в этом плане — Кэтрин была более привлекательна для Клауса в виде человека, но… Но осталось в ней что-то жаркое, пламенное и притягательное, что было в каждом из двойников, даже в самом сером. Что-то, что он всё ещё хотел.       На вкус Кэтрин тоже отличалась от Татии.       Никлаус заставил её рассказать о двойнике чуть позже — когда стер её спину в кровь о деревянные доски, пару раз приложил головой о столешницу и не оставил на её теле ни одного живого места, с лёгким неудовольствием наблюдая за тем, как все следы сходят за пару минут вампирской регенерации. Его это расстраивало.       Тот двойник, которого он держал в подвале, был блёклым и совсем непохожим на Татию, более того, он был даже светловолосым, но всего-то человеком, и играть с ним было в тысячу раз веселее, чем с Кэтрин — та предпочла поддаться ему, покориться и перетерпеть, как и всегда, даже когда Никлаус раздражённо утёр испачканные губы и скатился с неё, оставляя стонать и хрипеть на полу. Кажется, он случайно перебил ей гортань, когда слишком сильно сжал горло.       Ну, ничего страшного. Клаус делал вещи и похуже.       — Ладно, — он дождался, когда она поднимется и поправит остатки испорченной одежды, прежде чем улыбнуться ей снова; на этот раз Кэтрин действительно передёрнуло, — не разочаровывай меня, Китти. Я не люблю, когда меня разочаровывают.       И она действительно не разочаровала. Никлаус тоже не стал разочаровывать её тем, что Элайджа сообщил ему о существовании идентичного двойника на пару часов раньше, поэтому Катерина выглядела действительно изумленной, когда он убивал её.       Бесполезного двойника из подвала Клаус заставил убирать беспорядок — он пропах Катериной с ног до головы, исчертил её кровью ранее чистые стены и полы, заляпал внутренностями даже потолок и измарал дом гаркой вонью её молитв и ужаса. Потом он избавился и от того двойника.       А через три дня после возвращения в Мистик-Фоллз Никлаус подарил брату голову Кэтрин в золотистой подарочной коробке с белым бантом; тот перестал разговаривать с ним на целый месяц. В конце концов, именно Элайджа любил сначала Татию, а после и Катерину, несмотря на то, как бы Клаус не старался отучить его от этой дурной привычки. Сам Никлаус этим не страдал — он предпочитал пробовать двойников на зуб, а не распахивать для них своё сердце.       Но в этот раз он облажался.