Без изъяна

      Елена Гилберт не была похожа ни на Татию, ни на Катерину. В первую их встречу он действительно подумал, что она наиболее близка к своему прототипу — Татии. Никлаус даже замер, словно наяву ожидая увидеть, как она обретёт ещё больше черт сходства, но Елена неожиданно обернулась на него, безошибочно разглядев на фоне чернеющих могильных плит, заметив его пристальное внимание, а затем склонила голову к плечу, улыбаясь с очаровательной неловкостью.       Она выглядела, как идеал. Пахла, как идеал. Говорила, как идеал. Улыбалась, как идеал. Она была идеальнее всего на свете. Никлаусу на секунду даже показалось, что он сошёл с ума: женщины Петровы, конечно, были привлекательны в его глазах и он имел особую склонность к ним, частенько ощущал потребность натянуть очередного двойника на член, но эта… Елена Гилберт была за гранью.       За гранью возможного и допустимого. В ней не было изъянов, не было недостатков, не было ни одного дефекта. Словно подарок. Самый невероятный из всех. Клаус даже коснулся её чуть дрожащей рукой — погладил по бронзовой от загара щеке, заправил шелковистую прядь волос за ухо. Наклонился — близко-близко, вторгаясь в личное пространство, хотя хотел вторгнуться внутрь. И выдохнул жарко, ртом в рот:       — Люби меня, дорогая.       Елена его полюбила мгновенно, всецело и безоговорочно. Оказалась в его постели быстрее, чем успела моргнуть. Она была идеальным двойником — идеальным симбиозом, самым потрясающим браком вселенной в мире. Она была тем, что он искал все эти годы, Никлаус знал это.       — Я люблю тебя, Ник.       Она любила его. Сильнее, чем могла сделать Китти, как бы не старалась. Сильнее, чем самый ласковый, но безымянный двойник до ней.       Естественно, он занимался с ней сексом: Елена гнулась во все мыслимые и немыслимые позы, танцевала стриптиз, губами чертила самые нежные слова из всех по его коже и говорила о том, как сильно его любит. Она будто была в светлом ореоле, ангел, спустившийся с небес. Никлаус держал этого ангела на члене куда чаще, чем следовало.       Елена была куда отзывчивее и мягче своих предшественниц. Юная, пылкая, с дикими, необузданными глазами. Никлаус иногда хотел лишить её принуждения, чтобы увидеть целую, настоящую, не заляпанную его эгоистичным желанием немедленно присвоить. Спешкой присвоить и отыметь. Радость от находки и захлестнувшая с головой страсть — первобытная, яростная — не дали Елене и шанса оставить себе саму себя.       Это было нечестно. Что же, Клаус был просто не в настроении для долгих игр и предпочёл насладиться объектом своего обожания быстро, качественно и много, не отвлекаясь на слёзы, романтику и конфетно-букетный период.       Елена должна была отдать ему всё: себя, свою кровь и свою душу. Никлаус хотел разобрать её по частям и как следует изучить, чтобы понять, что она такое. Наученный горьким опытом тысячелетних попыток он пытал ведьму пока она не призналась, что двойник должен выжить.       И тогда всё происходящее начало иметь смысл. Ровно до того момента, пока Никлаус не стал гибридом: едва он напоил Елену зельем Элайджи, которое тот припас для Катерины, обзавёлся хвостом, шерстью и четырьмя лапами, то идеальный план — и идеальный двойник — пошли на перекосяк.       Беременный двойник не входил в его планы.