Без изъяна

      Елена Гилберт была ошибкой. Собственно, Клаус понял это не сразу: морально сытый долгой игрой в догонялки с Кэтрин и её последующим уничтожением, он глупо посчитал, что на этот раз удовольствие растягивать не стоит, нужно брать всё сразу. Будто поглупел враз. Словно был тысячелетним девственником, впервые увидевшим голую женскую грудь.       Месяц от обращения в гибрида Никлаус решил, что он ошибся.       Он, в общем-то, получил желаемое, как и хотел: разрушил проклятье матери и обрёл небывалое могущество, однако жизнь всё ещё осталась безвкусной и пресной, будто он что-то упустил. Да, безусловно, Никлаус упустил Элайджу: тот, ослеплённый болью от смерти Кэтрин едва не натворил дел, так что брата вынужденно пришлось уложить поспать на пару столетий. Голову Китти Клаус забальзамировал и забрал с собой: нечего пропадать такой ювелирно проделанной работе.       И тогда встал вопрос Елены.       Клаус считал, что всё произошло из-за его слишком сильного желании обладания. Он хотел обладать Еленой Гилберт сильнее, чем обладал другими двойниками. Казалось бы, иммунитет к женщинам этого рода был у него в роду и такой болезни подвергался лишь брат, но нет. Теперь Клаус, удивительно, но даже понимал его. Понимал, что Элайджа чувствовал к Татии и Кэтрин. Он не просто хотел их в свою постель, он мечтал ими обладать. Целиком. Иметь их при себе.       Проще всего было позволить двойнику выполнить своё предназначение и умереть, но Никлаус, скрипя зубами, понял, что рука-то не поднимается. Отчего-то он не мог задушить женщину, которая несколько месяцев хрипло и жадно говорила ему, насколько сильно его любит. Пускай даже и не понимала, что лжёт. В конце концов, это он сделал из неё лгунью.       В Елене Гилберт было что-то особенное. Дьявольская магнетическая притягательность. Что-то больше, чем огромные оленьи глаза и пухлогубый, порочный рот, который Клаус имел то на своих губах, то на члене. Было, и он не мог понять что.       Понял лишь тогда, когда у неё характерно округлился живот. Никлаус с ужасом понял, что что-то не так, в очередной раз укусив Елену: он питался ей постоянно, не забывая заботиться о её здоровье. Её кровь на вкус напоминала мёд, горечь, секс и пламя. Он будто ел Елену Гилберт — ту, какой она была до него. Ту, какую он не знал и не хотел узнать. Боялся разочароваться и получить вторую невкусную, манипулятивную Китти.       А вышло ещё хуже.       Для начала Никлаус увёз её в Новый Орлеан. С городом возился недолго, дольше — с семьёй и друзьями Елены. Заменял воспоминания, подкладывал ложное, заметал следы. Он даже купил дом и старательно оборудовал детскую, как сумел. Всё это дело происходило после семи запытанных до смерти ведьм и вынутого из гроба Кола. Брат ныл, но старательно искал по книжкам. Едва они разобрались в природе беременности, как Никлаус, позволив Колу погулять пару месяцев, вернул брата обратно в гроб, где ему было самое место.       Он не мог отвлекаться от Елены.       Она сияла изнутри, светилась и сверкала. Он никогда такого не видел. Ночами шептала, что любит. Каждый раз Клаусу становилось всё хуже от этих слов — некуда было бежать от собственной слабости. От взыгравшего внезапно влечения. Он ещё даже не решил, что делать с младенцем, а тут…       А тут настали роды. В первое время их отношений Елена ходила обнажённой и искусанной, после её беременности Клаус приняла кутать молодую мамашу в свои халаты и не трогать шею на всякий случай. Он вообще стал очень бережен и нежен: перестал ломать двойника и таскать за волосы в случае неповиновения. Нанял кучу врачей, чтобы следили за состоянием и могли принять роды. Чувствовал себя неуютно, будто женился на женщине силой и теперь заставлял вынашивать нелюбимого ребёнка, хотя Елена уверяла, что любит их обоих.       Это было неправдой. Она даже не знала, кто он такой.       Но когда с первым криком их дочери Елена открыла глаза, то в них больше не осталось внушения. И человеком она больше не была. Что-то пошло не так.       Первым делом она сменила одежду. Вторым — заставила залечить укусы. Третьим — взяла на руки ребёнка. А потом всадила в него нож. Пробила лезвием горло и трахею. Будь чуть проворнее — вырвала бы глаза с мясом. Никлаус видел, что она явно примерялась к члену, но вместо кастрации Елена заперлась в ванне и не реагировала на внешние раздражители двое суток. Войти он тоже не мог — она угрожала перерезать вены себе и оторвать голову ребёнку.       Клаус топтался по дому и давил желание выбить чертову дверь — в ванной постоянно пахло кровью, и Елена рыдала так громко, что у него звенело в ушах. Неназванный младенец вопил ещё хлеще.       Происходящее напоминало ад, который Клаус возжелал себе сам.       — Дорогая…       — Тварь! Будь ты проклят!       Ни о каких словах любви и речи не шло. Елена, выйдя из своего импровизированного укрытия, с неловкой осторожностью кормила ребёнка и часами сидела молча. Иногда покачивалась — туда-сюда. Она стала выглядеть ещё красивее, но в тысячу раз злее. Китти ей и в подмётки не годилась. Иногда Елена даже смотрела на него странным, ищущим взглядом: будто всё понимала.       Но она не могла понимать.       Когда Никлаус попытался укусить её — как обычно; Елена вдруг размахнулась и с такой силой ударила его по лицу, что сломала нос. Он отступил мгновенно, будто пёс, отвергнутый разъяренной хозяйкой. Ходил вокруг нее, нарезал круги, но боялся приближаться — каждый раз Елена смотрела на него так, что Никлаус впадал в ярость.       Удивительно, но Елена не покинула его постели, как Клаус ожидал — он бы не позволил ей это, но после своей знаменательной истерики Елена пришла к нему ночью как ни в чем не бывало, легла и отвернулось к стенке. Но когда он попробовал прикоснуться к ней — Клаус действительно скучал, то её ногти едва не лишили его глаз. Взять своё силой тоже не вышло.       — Я ненавижу тебя. И всегда буду ненавидеть.       — Это мы ещё посмотрим, дорогая.       Одни горячие признания заменились на другие, но с этим Никлаус был готов работать. Он прекрасно знал, что ненависть ходит рука об руку с любовью. В конце концов, он пережил столько двойников и столько сердечных трагедий, что знал — иногда нужно подождать.       Елене всё равно было не уйти, а в остальном — Никлаус был готов на ещё одну вечность догонялок. Но уже без обезглавливания.