Изломанные отражения

— Привет. Она медленным движением ставит энергетик на кассу, буравя взглядом продавца, лениво читающего газету и даже не смотрящего на неё. Приходится громко щёлкнуть пальцем вблизи лица напротив, чтобы тот уже оторвался от излюбленного занятия. В Мидори сейчас школьницу ничего не выдаёт: чёрная обтягивающая футболка и широкие джинсы в пол —заскочила в местный магазинчик между делом вместо того, чтобы отматывать свой срок на гнусных уроках. Мужчина с нарочито тяжёлым вздохом откладывает газету и пробивает банку. Надо же, без всяких россказней о том, какие энергетики вредные и бла-бла-бла. Мидори настопиздело уже это слушать в других продуктовых от всяких женщин лет за сорок. — И ещё сигареты, вон те, — она облокачивается на кассу, указывая на верхнюю полку. Здесь даже есть её любимые! — Девах, тебе двадцать хоть есть? — Укай, из-за которого Изуки в принципе тут, скептично выгибает бровь, а после, замечая цвет волос, сжимает челюсть. — Папаша-то в курсе, чем травишь себя? Или он слишком занят разрушением чужих жизней уже в Токио? Вот ведь паршивец. В Нью-Йорке ей такого на каждом шагу выслушивать не приходилось, однако в Мияги абсолютно всем хочется высказаться о несправедливом. Нашли козла отпущения в её лице, которое идентично лицу главного дьявола. А говорили дети не должны страдать за грехи родителей. Впрочем, ладно — тоже не святая. Мидори в ответ улыбается, да только под кассой сжимает кулаки. И впививаются ногти в огрубевшие от многочисленных подач ладони. — Во мне больше от дяди, знаешь, — а вот это уже точка давления. — Ты ведь с ним отлично был знаком в Карасуно ещё. Честно говоря, узнав, что у Иккея Укая есть внук, который хоть и не имеет столько потенциала деда, но точно не балбес в волейболе, Изуки даже подумать не могла, что тот тратит своё существование на забытый всеми магазин. Пришлось нескончаемо рыться в интернете и проверять информацию, дабы точно убедиться. И теперь она здесь. — Во-первых, дядя твой — тоже напыщенный говнюк, пусть и чуть менее, — Укай достаёт с полки сигареты с очередной страшной картинкой о раке лёгких и обратно переводит взгляд на бледное лицо напротив. Так старательно замазывает свои краснющие синики под глазами, что самому не по себе. Хотя ладно, пусть загибается — тем меньше Изуки будет на этом свете. — Во-вторых, в последнее время я слишком часто слышу о своей бывшей школе. Ты зачем тут? Или у детей богатеев занятий других нет, кроме того, чтобы ходить и досаждать всем? — Иди тренером в Карасуно. Мидори выхватывает у него из рук пачку сигарет быстро — тот даже не успевает сообразить. Достал совсем ведь. И кладёт деньги на кассу, не считая нужным считать сумму. Кейшина от такой наглости чуть не взрывает всмятку — он в очередной раз убеждается: эта семейка постоянно творит, что хочет. И как, нравится такое отношение к себе? Не нравится. Изуки сама уже по грани ходит. Совсем скоро матч с Некомой, в команду вернулся либеро, ас Карасуно оказался травмированный прошлым поражением слабаком, а тренера до сих пор нет. Это, как минимум, снижает производительность тренировок, как максимум, повышает отсутствие контроля внутри — Савамура просто не справляется уже, особенно с первогодками. Поэтому Мидори решила прикинуться добродушной дурочкой и помочь Такеде в поиске тренера. У неё ведь тоже не бесконечное терпение выслушивать всякий бред — хоть и правдивый — от всех без разбору, и времени на подобное тоже практически нет. — Да что вы заладили с этой командой сопляков! Зачем мне это вообще? Она достаёт сигарету из пачки, чиркает наотмашь зажигалкой. Внутри ниточки благоразумия совсем яро рвутся, канат горит синим пламенем — Мидори вновь делает шаг вперёд в бездну: — Чтобы твой магазинчик простоял тут ещё лишний год, — точно и холодно, практически без агрессии. Внутри лопаются артерии — становится невыносимо тошно от самой себя. Вот, её истинная сущность. Личина другая, но язык такой же грязный, как и у отца. Она закуривает, не отходя от кассы, и выдыхает дым прямо в лицо Укая. Её глаза так и говорят: ну и, что ты мне сделаешь? Что. Ты. Мне. Сделаешь. Каково это? Каково становится тем, кого ты ненавидела и презирала? Мидори не становилась — она с рождения была такой. Сначала ничего не осознавала, затем поняв, начала идти против системы и сопротивляться. Но себя не изменишь, можно лишь детской лопаткой из песочницы выкорчевать все чувства, оставляя за собой беспросветную засуху. Можно убить себя внутри себя, да только каждый раз встаёшь с кровати после ночных кошмаров и отчаянно смотришь в зеркало: взгляд всё такой же, каким был до перерождения. И однажды Мидори перестала сопротивляться — попросту не осталось сил. Невозможно изменить то, что было заложено с самого начала, нельзя и продолжать подавлять это — улыбка всё равно сломается и другие увидят тебя -настоящую-. Мидори приняла это как данность. Но ей все ещё мерзко. Мерзко, что она может давить лишь своим положением в обществе. Без этого никто. — Школьницы мне ещё не угрожали, — Укай посмеивается устало. Она тоже смеётся. — Да ладно тебе, я же наоборот проявляю добродушие. — «Тебе»? — только сейчас замечает, что Изуки к нему на «ты». — Я тебя лет на десять старше, уважение имей. — Глупо думать, что меня ему учили. Мидори тушит сигарету о стоящую неподалёку пепельницу и подмигивает напоследок. Дело сделано, ей кажется. В ту же секунду, как она поворачивается к выходу, в магазин заходит Такеда, куратор Карасуно. Учитель застывает, не ожидая увидеть тут ученицу, которая так нагло прогуливает даже его уроки, и хочет начать говорить, но Изуки его опережает. — Такеда-сенсей! Так рада вас видеть, — она улыбается приветливо и разводит руками в стороны. — А я тут уговорила Укая поработать тренером для вашей команды. — Вообще-то я не… — И он даже согласился! Хорошие новости, не так ли? Теперь будет время подготовиться к тренировочному матчу с Некомой, — специально акцентирует внимание на последнем слове, переводя игривый взгляд на продавца. — Нюансы на вас, сенсей. А то у меня так много домашней работы, сами понимаете. И не прощаясь, она выходит на улицу. Весёленько качает головой. Из магазина слышатся сотни благодарностей в адрес Укая, проклинающего эту белобрысую девчонку. И ей самой внутри так гнусно-гнусно-гнусно.

***

тоору (18:47) Тебе определённо не стоит знать, как отреагировал Ива на мои слова о том, что ты вернулась Вы (18:59) и поэтому ты пишешь мне? тоору (19:02) Мне впервые пришлось его утихомиривать, чтобы он не заявился к тебе (19:03) Так…прогулка в силе? Ты обещала, Дори-чан~ Вы (19:17) я в ночном клубе (19:18) давай плтлм тоору (19:20) ЧТО. Целый день не знала, куда себя деть, и теперь здесь. Ниже попросту падать некуда — очередное блядское дно пробито вдребезги. Мидори тихо выругивается, щурясь от яркого света экрана, и сует телефон в карман джинсов. Тот продолжает вибрировать, но она уже опустошает следующий бокал. На ней капюшон толстовки, натянутый так сильно, как только можно — не хватало ещё в этой забегаловке по носу получить. За всё хорошее. Неоновые вспышки пронзают и так чувствительные из-за недосыпа глаза, а музыка набатом отдаётся в ушах — Мидори кажется будто она под водой, пока на берегу горит последний костёр. И ей туда надо добраться, но она лишь сильнее откидывается на спинку потрёпанного кожаного дивана. Не хочется на сушу, распасться бы прямо тут на атомы, пока на руках танцуют цветные огоньки. Влево-вправо. Вверх-вниз. Мидори следит за кубиком льда в стакане, качает его из стороны в сторону, и кажется, будто это она и есть — придёт время, и растает. Во рту горько — не помнит, что именно пила: виски… или виски. Наверное, второе. Приходится подняться и лениво направиться обратно к бару, за которым стоит парень с классными татуировками. Изуки их ещё в первый раз заприметила. — Повторить? Или тебе хватит? Могу просто воды налить, — он улыбается ярко, перемешивая в шейкере коктейли, а затем нагибается ближе. Огни в его глазах полыхают. — Точно ведь совершеннолетняя? — А сколько бы дал? — Мидори облокачивается на барный стул и подпирает рукой подбородок. — Два раза, как минимум, — подмигивает ей. С её стороны слышится усталый вздох, веснушчатые щёки остаются такими же бледными, как и были. Если подобной ересью здесь смущают девчонок, то в принципе понятно, почему рейтинг заведения такой низкий. — Это ужасно, знаешь. Повтори, что наливал. — Хотел просто скрасить улыбкой твою красивую мордашку, но ты не из эмоциональных, смотрю, — бармен отворачивается, чтобы достать бутылку со стеллажа, но сразу возвращает взгляд к ней. — Скрываешься от кого-то и явно против компании. Почему бы тогда не выпить в гордом одиночестве дома? Почему именно клуб? Дома холодно — Мидори так ответить хочет, но вовремя прикусывает язык. Ещё дома невыносимо, и она старается проводить там меньше времени, хоть и принцессам следует сидеть в башне в страхе от дракона и в ожидании рыцаря. Но Изуки сама и принцесса, и дракон, а рыцарь погиб слишком давно. — Одно из умений барменов — придумывание глупых вопросов? — В точку, кроха! — он ставит перед ней новый стакан, который Мидори тут же забирает поскорее. Диван, на котором она до этого сидела, уже заняла во всю целующаяся парочка, и в принципе, это довольно уместно для такого клуба, как ей кажется. Но Изуки всё равно брезгливо морщится, отходя в дальний угол, где и садится на пол. Всюду лучше, чем дома — это уже выяснили. Телефон всё ещё продолжает вибрировать, но она его даже не достаёт, потому что ничего вразумительного ответить Ойкаве в таком состоянии точно не сможет. Мидори делает огромный глоток, выпивая всё содержимое чуть ли не сразу, и вытирает рукавом толстовки оставшиеся на губах капли. Внутри разливается тепло — иллюзия утешения. Хочется кого-то рядом. Её током пронзает от этой мысли, и голова начинает разрываться на части. Нет, не хочется, просто блядский алкоголь, просто этот клуб и просто…Она ставит стакан на пол, трёт и трёт глаза в надежде, что помутневший рассудок вновь обретёт ясность, но вскоре сдаётся и со сдавленным стоном откидывает голову на стену. Для всего в этом мире нужна смелость — например, чтобы признать свою слабость. У неё губы дрожат вместе с зубами. От обиды в первую очередь и только во вторую — от отчаяния. От такого глубинного, поселившегося в грудной клетке цветами ликориса и разъевшего там всё без остатка. Глаза закрыты, но перед ней — кучу разноцветных пятен: в каждом Мидори видит силуэт. Вот розовое пятно — это она. У неё длинные красивые волосы, на передних прядях висят ленточки-бантики; глазки круглые, и в них отражение всего этого тёплого мира; ручки запачканы в краске, как и платьишко в цветочек — мама опять наругает за неряшливость. А вот синее пятно — это её брат-близнец. Он младше её всего на пару минут, но Мидори всё равно относится к нему, как к мелкому. Далее эти пятна смешиваются и образуют одно большое фиолетовое — это… это тоже её брат. Только старший. Изуки пытается дотянуться до него рукой, но в один момент тот пропадает. Снова. Мидори разлепляет веки. Перед ней стоят три парня, загораживающие свет от прожекторов: два более-менее высоких и один совсем низкий. — Я драться умею, не тратьте время, — она вновь берёт стакан, делая глоток и рукой машет куда-то наотмашь, чтобы поскорее свалили. — Блин, так это девушка, — говорит тот, который самый низкий. А, они ожидали увидеть парня. Что ж… — Яку, ты балбес! Она подумала, что мы хотим её склеить, а теперь ты разочаровано говоришь это. Яку? Мидори готова поставить всё, что имеет, но где-то эту фамилию слышала точно. Хотя сейчас ей точно всё равно. — Куроо, че ты несёшь-то вообще? Я сказал не разочарованно, а грустно. Мне грустно, что она в уголок забилась тут и сидит одна, — он эмоционально вскидывает руки в попытках что-то донести до друзей. — Яку, это звучит ещё ужаснее, — подключается третий. Мидори смотрит наверх, искреннее не понимая, за что ей это всё. Нигде нет блядского спокойствия. — И ты туда же, Кай! — Заткнитесь оба, — тот, который Куроо, присаживается рядом с ней, следя за её нетрезвым взглядом. Его мордашку Изуки тоже точно где-то видела, но мысль не удаётся поймать. — Слушай, драчунья, мы увидели тебя, пока у бара стояли, и решили, что тебе плохо. У нас даже помыслов плохих не было. — Котик, мне плевать. Будьте и дальше хорошими мальчиками: свалите, — Мидори рычит, так и хочется сорваться на кого-то. Она залпом выпивает оставшуюся половина в стакане и пихает его тому в руки. — Ну это ты зря, конечно. Плохо станет. Куроо смотрит на её лицо, пытаясь уловить детали в таком мраке. Замечает россыпь веснушек — улыбается мягко. Из-под капюшона выбивается прядка неестественно белых волос, и он удивлённо приоткрывает рот. Брови и ресницы такого же цвета. Перед ним сидит альбинос, каких в Японии, да и по всему миру, редко встретишь. — Напялился? — уже привыкла чувствовать себя зверьком в зоопарке, вот только редко это вызывает у кого-то восторг, а не презрение. Мидори убирает волосы обратно за ухо. — Честно? Нет, — произносит довольно громко. Сам уже достаточно пьян, и потому не осознаёт, что говорит незнакомой девушке. Друзей рядом нет — те ушли забирать напитки, которые заказывали в баре. Она на это закатывает глаза. Что ж за день-то такой? — Тут короче… — Яку подходит обратно к ним с двумя стаканами, один из которых протягивает приятелю, а другой — ей, хоть и сомневается в правильности своего последнего действия. Думает, может, ей и так хватит. Между зажатых пальцев у него бумажка. Тоже для Мидори. — Тот парень за баром попросил передать тебе это. Сказал «комплимент от заведения» или что-то такое. Она не особо заинтересованно разворачивает листок с номером телефона и любовным посланием: «Про два раза я не соврал) Уверен, ты секси» — Что-то мерзкое? — Куроо следит, как меняется выражение её лица, пока Мидори это читает. А после комкает бумажку и забрасывает куда-то в сторону бара. Агрессии нет, внутри — одна пустота. — Прости, я не знал, что там написано, — Яку сочувственно поджимает губы, на что она вновь махает рукой, а затем обращается уже к приятелю. — Мы там с какими-то парнями познакомились, к себе за столик зовут пообщаться. Вроде нормальные. Ты пойдёшь? — Идите, я попозже подойду, — он ловит быстрый взгляд от Яку на себя и незнакомку, и тот кивает. Мидори отлично. Мидори просто заебись! Она никак не комментирует желание этого кота остаться здесь, потому что у неё, как минимум, никто ничего не спросил. Её взгляд, такой резкий и чёрствый, утыкается в его лицо — ладно, он хотя бы симпатяжка. Но причёска странная. Мидори одной рукой подносит стакан к губам, а второй касается волос Куроо и немного приглаживает их вниз, чтобы не торчали сильно. — Так тебе больше идёт. Он вновь улыбается тепло, а затем кивает на её капюшон: — А свои не нравятся? Мидори делает очередной глоток. — Скорее, другим людям не нравлюсь я. Вы ведь не местные? Из Токио? Куроо тоже не отстаёт — его стакан осушён уже наполовину. Ей отчего-то начинает казаться, что пьянеет он быстрее неё. — Тренировочные сборы. Не говорит, чем занимается, да и Изуки это не особо интересно. Она пытается поменять позу, потому что ноги затекли, но голова неожиданно начинает кружиться так сильно, что вскоре оказывается на плече Тетсуро, забирающего из её рук стакан. Рваное дыхание на шее отдаётся ему прямиком в мозг, а затем и в грудь. Сердце стучит ровно в темп сердцу напротив. — Куроо или как там тебя, мне чет не хорошо, — раздаётся глухо и почти неслышно из-за громкой музыки, но слова он всё-таки разобрал. Ему самому что-то тоже стало плохо. — Тошнит? Мидори мычит ему плечо. Куроо понимает это как «да». — Та-ак, пошли-ка, — оставляя стаканы неподалёку, он кладёт руки ей на талию и помогает встать. Даже сквозь толстовку чувствуется напряжённость мышц Изуки и натренированное тело. Даже интересно стало, каким спортом она занимается. — Ты и ещё высокая такая. Кру-уть. — Завали ебало уже, — говорит небрежно, но вести себя позволяет, ибо коридор перед глазами носится то вправо, то влево, а голова так и вовсе свинцом налилась. Хуево, короче. Они заходят в уборную, которая, благо, не раздельная, и Куроо аккуратно сажает её возле туалета, снимает капюшон и поддерживает волосы, чтобы не испачкались. Её прорывает: желудок судорогой сводит, и всю теплоту, некогда наполнявшую её изнутри, она выблёвывает мигом. Туда же летят крупицы оставшегося благоразумия. Мидори упирается локтями в ободок унитаза с мыслями, что обязательно выкинет эту толстовку наутро. Если доживёт, конечно, ибо сейчас её так уносит от реальности, что кажется, будто нет. Внутренние органы горят, но становится легче намного. Куроо она от себя успешно отталкивает и ковыляет в сторону раковины. Вымыть. Вы-мыть, смыть с себя всю ебанную грязь. — Никуда не уходи, я воду принесу. Да куда уйдёшь тут. Мидори его не дожидается: полощет рот проточной водой и чуть ли не виснет на тумбочке. На языке мерзко — сто бритв, зубы тоже сводит от холода. Она умывается, разглядывая отражение в зеркале, и думает, насколько противна. Насколько противны эти чёрные глаза, которые хочется выцарапать самой себе, насколько противны эти осунувшиеся щёки с россыпью глупых веснушек и насколько противны губы, застывшие в кривой ухмылке. Не её ухмылке. Отражение в зеркале неожиданно начинает говорить: — Врач разве не говорил, что мешать таблетки с алкоголем очень плохо? Ай-ай-ай, Мидори, ты такой непослушный ребёнок. И вдруг Мидори прошибает так яро, что она сильнее впивается пальцами в края раковины и дышит быстро-быстро. Ей катастрофически не хватает воздуха, и потому сначала пытается оттянуть ворот толстовки, а затем полностью её снимает, оставаясь в той же чёрной футболке и швыряя кофту куда попало. Изуки возвращается к своему улыбающемуся отражению. Волосы сжаты в руках, вырвать в клочья просто необходимо. Перед глазами у неё очередная спираль, и правило одно — дойти до центра. Центррр. Ломает от этого слова, и Мидори не в силах сделать пару шагов в сторону туалета вновь блюёт над раковиной. Судорожно всё смывает, опять полоская водой рот. На плечо падает чужая рука, которую она смахивает сразу же. В отражении Куроо. От улыбающейся Изуки не осталось ничего. Парень не сует ей в руку стакан, напротив — разворачивает к себе и подносит к губам. Мидори не сопротивляется, даже выпивает практически всё, принимая жвачку в рот. Также с рук. Клубничная. У неё сводит челюсть от сладкого, но жаловаться грех. — Легче? — Тетсуро облокачивается на дверь, она кивает. — Чего разделась-то? — Она грязная, — толстовку имеет в виду. Куроо подбирает её с пола. Движения даются тяжело, но аккуратно сложить всё же получается. — Спасибо и сори. На трезвую голову он бы этих слов не услышал. Впрочем, на трезвую голову такого и не произошло бы точно. — Парень с бара как-то понял, что тебе воду несу, и порывался сам прибежать. Понравилась, видимо. Её сейчас в третий раз стошнит от этих слов. — Да нет, всего лишь хотел трахнуть меня два раза. Записка об этом и была. —Значит, я расценил его похотливую улыбку правильно. Мидори присаживается на пол и достаёт сигарету. Вот только зажигалку не находит — молящие глаза устремляются на Куроо, который устало вздыхает и садится рядом. Хорошо, что сам курит, иначе бы не вынес этот взгляд. Музыка всё ещё сочится в уши, хоть и менее громко, но ей от этого даже весело становится — Изуки слабо качает головой в ритм песни, стараясь выпускать меньше дыма. — А сам почему не куришь? — голос отчего-то становится нежным, мелодичным таким, что Куроо приходится закусить внутреннюю сторону щеки, лишь бы не заулыбаться, как идиот. — Если ещё и я закурю, то мы тут точно задохнёмся. Плохое окончание вечера выйдет, — слова-слова-слова. Очень много слов. У Мидори не получается разобрать и половину сказанного, как минимум, потому что у Тетсуро самого уже заплетается язык. Он подвигается ближе, убирая упавшую ей на лицо прядь за ухо. — И не ломает, когда… — забывает слово, потому что чужой запах затмевает мысли. От Куроо пахнет сандалом вперемешку с цитрусом и ещё чем-то чайным. Пахнет теплом и химией. Пока он не успел убрать руку с волос, Мидори её огибает лицом — ладонь парня теперь нежно покалывает щеку. — Когда рядом кто-то курит? Вот и конечная. Куроо ведёт большим пальцем вниз, невесомо касаясь её губ, следит за своей рукой взглядом, но потом возвращает ей взгляд на глаза. И что отвечать-то на это? Внутри сердце подскакивает и ударяется о грудную клетку, чуть ли не всхлипывает. Алкоголь определённо стоит вывести из своего рациона, а то он ничем не отличается от того мерзкого бармена. Но Куроо об этом сейчас не думает, в мыслях лишь едва приоткрытый рот. В её зажатых пальцах тлеет сигарета. — Немного есть, — он пытается скрыть дрожь в ладонях и перестаёт отрицать тот факт, что девушка, имя которой забыл спросить, чертовски очаровательна в своём равнодушии и незаинтересованности во всём. Мидори же принимает его ответ, как зелёный свет. Она в последний раз подносит сигарету к губам, заполняя дымом всё горло, а после так беспечно тушит её о пол. Откидывает подальше. Притягивает ближе. У Изуки всегда всё было под контролем — ну или хотя бы напускным, тем самым, который всегда хотелось воссоздать. На контроле строилась её картонная крепость. Потерять это означало разойтись швом, выдёргивая за собой лоскуты рассудительности. Потерять это означало лечь пластом на землю и задохнуться от собственных нескончаемых слёз. Распорядок дня — идеальный. Неприступность во взгляде, холод ладоней, сравнимый со льдами озера Коцит. И всё это — попытки подавить одну лишь человеческую слабость — трепетное желание получать тепло, которого не хватало так сильно после смерти старшего брата. Тот был единственным, кто заслуживал места под солнышком в этом блядском мире. И звезда угасла с его уходом. Сразу две. Она притягивает его за шею, впиваясь в кожу ногтями. Делает всё самостоятельно, потому что Куроо врос в землю и сидит столбом. Вся жизнь, построенная на контроле, вновь даёт сбой. И Мидори даже не чувствует угрызений совести, когда касается губ малознакомого парня, когда выпускает никотиновый дым в его рот. Не отстраняется, хоть и руки Куроо, пытающегося утихомирить её пыл — или по крайней мере дающего шанс передумать — не очень настойчиво отталкивают её от себя. Лишь на секунду она переключается на вновь упавшие пряди, но сама убрать не успевает. Куроо делает это первым. Взгляд его одурманен и алкоголем, и её запахом, и этим спешным касанием губ. Так нагло его точно не целовали никогда. Пару секунд он смотрит на неё, хрупкую и тяжело дышащую, а потом сам прижимается к лицу напротив. Невыносимо. Просто невыносимо. Губы в губы — медленно, сразу настойчиво, ибо прелюдия из-за ожидания ответных действий Мидори бы ему точно не простила. Она перемещает одну ладонь на грудь парня и сжимает кофту, стоит только Куроо проникнуть в её рот языком. Ближе-ближе. Тетсуро от этого пьянеет ещё сильнее: позволяет себе положить руки на талию и слегка задрать футболку — тело холодное, и это на таком контрасте играет с его горячей кожей. Мидори тоже замечает, а потому стонет сдавленно и жмётся посильнее. Ментоловые сигареты — та ещё дрянь. По крайней мере, он думал так до этого момента. Обоих в реальность — холодную уборную посредственного ночного клуба — возвращает вибрирующий телефон в её джинсах. Мидори отстраняется, пытаясь привести дыхание в норму, и наощупь лезет в карман. На дисплее высвечивается контакт «тоору». — Тебе нужно ему ответить, — она сует ему в руку, а сама хлопает себя по щекам. Но трезвость не приходит — никотин ещё сильнее свернул голову в трубочку. — Надеюсь, это не твой парень, — Куроо садится рядом с ней и слегка разочарованно хмыкает. — Это друг, наверное. Или знакомый. Не знаю, — но точно уверена в том, что не хочет видеть Тоору сейчас здесь. — Просто скажи, что я в норме. Он кивает, принимая вызов. — Дори, вот какого хуя! Ты сначала говоришь, что в клубе, а потом игноришь все звонки и смс, — Тетсуро приходится убрать телефон подальше от уха, чтобы не оглохнуть от крика по ту сторону трубки. На фоне слышится возня и усталый вздох. — Ну и где ты именно? — О, так тебя Дори зовут, — он довольно усмехается — узнал наконец. Изуки на это закатывает глаза, произнося: — Мидори. Но Тоору ещё в средней школе отчего-то решил, что её имя слишком длинное и надо сократить. — Господи, а ты ещё кто? — Ойкава отлично услышал мужской голос. И ему это, ой, как не нравится. — Ну, точно не Господи, но… — Куроо получает толчок в грудь. — Ай, тише, я понял. Твоя Дори рядом сидит, и с ней всё в порядке, но попросила самому с тобой попиздеть. — Пьяная? — Эээ… весьма. И тебе бы лучше поскорее приехать и забрать подружку, — он сочувственно поджимает губы, смотря, как во взгляде Мидори сверкают молнии. Знакомы всего лишь час, но ведь переживает, что снова плохо станет. — Приеду, когда вы, два балбеса, уже скажете, где находитесь, — пока собеседник окончательно не вышел из равновесия, Тетсуро достаёт свой телефон, открывает карты и диктует адрес. — Понял, это недалеко. Через полчаса буду. Не смей её даже пальцем за это время тронуть. Он ответить не успевает — Изуки сбрасывает вызов. Всё шло достаточно неплохо, но снова приходится возвращаться в свой черно-белый мир. Спасибо, мать его, Ойкава! — Переживает за тебя. — Заткнись лучше. Ей где-то внутри правда хотелось встретиться с Тоору ещё раз в нейтральной обстановке, а не на волейбольной площадке. И тем более не вот так: когда она пьяная в стельку рядом с другим парнем. Даже интересно, что теперь друг будет про неё думать. Блядство полное — стоило дальше игнорировать звонки. — Не расстраивайся, у нас ещё целых полчаса, — Куроо кладёт ладонь ей на шею, а губами захватывает мочку уха, немного посасывая. Его тянет настолько, что какой-либо отчёт в действиях летит к чёрту. Да и нужен ли он сейчас, когда Мидори такая… хорошенькая? Изуки позволяет целовать себя и усадить на колени сверху. Позволяет делать с собой так много, что наутро, вероятно, вскроется, пока места, где её касались, разойдутся по швам. Наутро будет больно и очень мерзко от самой себя, но сейчас она всхлипывает в рот напротив, сквозь одежду чувствуя чужое возбуждение. И своё тоже. Куроо ничегошеньки не знает о жизни и паскудном характере человека, которого так горячо касается, возможно, по этой причине Мидори сейчас и легко. Пусть хоть в чьей-то жизни на один вечер она останется такой: обаятельной, беспечной и до невозможности тактильной. Куроо отставляет ей небольшой засос на шее возле уха, по-кошачьи улыбается и говорит: — На память. Мидори слабо кивает, пока телефон, лежащий рядом, вновь вибрирует. На экране сообщение от Тоору: «Я приехал, выходите».

***

Он встречает их недалеко от входа, сразу накидывая на Мидори свою кофту — на улице хоть и разгар мая, но после захода солнца всё равно становится холодновато. Да и сама по себе Изуки та ещё мерзлячка. — Всё в порядке? — она ему не отвечает, лишь закидывает руки в карманы. Что ж, Тоору и не надеялся, что его будут рады видеть. Следом его взгляд падает на стоящего рядом с подругой парня, которого, к несчастью, узнаёт. — Так и думал, что где-то уже слышал твой противный голос. — Связующий Сейджо, какая честь, — глаза Тетсуро хитро щурятся. Правду говорят — Япония такая тесная. В прошлом году у Некомы был тренировочный матч с Аобаджосай, которые им и проиграли. А личная вражда у них началась ещё в коридоре, когда Куроо пытался склеить девушку Ойкавы — не бывшую на тот момент. Она ему, конечно, чуть не всадила между ног за уебанский комплимент про схожесть цвета её волос и его форменной кофты, благо успели оттащить. Но ссадины на сердце ситуация оставила неплохие. — Всё ещё злишься из-за того случая? Или из-за поражения? — этот пьяница провоцирует так открыто, что у Тоору начинают играть желваки на лице. — Спокойнее, Король. Я уже говорил, что был не в курсе про наличие парня. Мидори опирается на фонарь, лениво наблюдая за этим и прикуривая — причину открытой агрессии не понимает, но пазлы в голове начинают складываться. Куроо — волейболист, и фамилию его и Яку она слышала, скорее всего, пока просматривала прошедшие игры. Вдруг она давится табачным дымом в осознании — вспомнила, как был подписан тот диск. Ебучая Некома. Тоору кидает на неё нечитаемый взгляд, и они долго смотрят друг на друга, общаясь без слов. — Всё, мы поехали. — До встречи, Тетсуро, — Мидори садится в такси, водитель которого с неприкрытым недовольством наблюдал за этим цирком всё это время, и подмигивает напоследок, от чего Ойкава раздражённо цокает, но дверь за ней закрывает. И только когда машина уезжает, Куроо с усмешкой на губах понимает, что имени своего не называл. Интересно.