Порок сердца

Глава 35 Время шло. Первые три недели Тео не показывал никаких психических улучшений, состояние его было на прежнем уровне и пугало врачей. Зато физическое состояние юноши, вопреки страху эскулапов, быстро пошло на поправку. Несмотря на жуткое переохлаждение почек, которые практически не функционировали на момент поступление Тео в больницу, теперь органы работали хорошо, как и прежде. Улучшения начались на четвёртой неделе пребывания Тео в больнице. Он начал складно отвечать на вопросы врачей, перестал всё время плакать. Была только одна беда – юноша наотрез отказывался спать на кровати, и всё время проводил, сидя в дальнем углу палаты. Потому медицинскому персоналу пришлось пойти на уступки и передвинуть постель к стене в тот самый угол, чтобы юноша спал не на полу, а на кровати. Это сработало. Постепенно, наркотическая зависимость начала отпускать его, ломки сошли на нет, тело полностью восстановилось, чего нельзя было сказать о душевном состоянии Тео. Единственным проявлением пугающей нормальности, которая настораживала докторов, было то, что юноша каждый день, в одно и то же время, вдруг становился невероятно спокойным, словно в его мозгу что-то переключалось, и просил отвести его в душ. Врачи разводили руками и выполняли просьбу. А в тот единственный раз, когда ему отказали, у юноши случилась истерика. Он рыдал и кричал, что он грязный и не хочет таким быть. Больше доктора не отказывали ему. А вскоре перевели в палату с душем и туалетом, чтобы пациент мог самостоятельно справляться с собственной гигиеной. Он долгое время не подпускал никого к себе, смотрел на всех волчонком из-за стёкол очков, которые ему изготовили, и трясся при малейшем намёке на чужое приближение, начинал плакать. Потом у него случился перекос в другую сторону. В один день Тео просто встал с кровати и обнял доктора, который пришёл к нему, начал жаться к мужчине, ластиться, просил не уходить, не оставлять его. Даже попытался поцеловать. Доктор испугался такого поведения пациента, мягко оттолкнул его и попросил вернуться в постель. Итогом была истерика такой силы, подобных которой ещё не было. Теперь юноша наотрез отказывался оставаться в одиночестве, начинал кричать и плакать, как только доктор, медсестра или кто-нибудь другой собирался уйти. Он орал так, что его слышал весь этаж, бросался из стороны в сторону, снова и снова забиваясь в свой угол, потом снова начиная метаться. Впоследствии два перекоса совместились в юноше: он мог то начать льнуть к доктору, медсестре или санитару, то мог впасть в коматозное состояние от одного упоминания об осмотре, от перспективы того, что к что к нему могут прикоснуться. Постепенно, он перестал бояться чужих, но страх одиночества от этого стал только сильнее. После трёх дней истерик со стороны Тео и его просьб о том, чтобы его не оставляли одного ни на минуту, врачами было принято решение о том, чтобы перевести его в психиатрическое отделение и подселить в палату к парню, который был практически его возраста. Получив постоянного партнёра по комнате, Тео успокоился. Правда, сперва он не отпускал соседа ни в туалет, ни в душ в одиночестве, всюду ходил за ним, что, на удивление, совершенно не смущало парня. Потом юноша немного остыл и стал отпускать соседа на время, чтобы тот мог принять душ или провести иные гигиенические процедуры. Доктора с настороженностью наблюдали за динамикой состояния юного пациента, и всё время сомневались, правильно ли они поступили, поселив его с психически больным соседом. Парня, который стал соседом Тео, звали Адик, ему было девятнадцать лет, и с семи лет он имел неутешительный диагноз шизофрения, плюс к этому, у него было биполярное расстройство личности. Но сейчас парень шёл на поправку, началась ремиссия, и он вёл себя даже нормальнее, чем сам Тео, куда нормальнее. Высокий, темноволосый, открытый парень с прекрасным чувством юмора – Адик был безумно обаятелен, а от его широкой, светлой улыбки хотелось улыбнуться в ответ даже бывалым работникам психиатрического отделения больницы. Адик был итальянцем по происхождению и немцем по гражданству. Урожденный Адольф стал Адиком в три года, когда его семья переехала в Германию, где подобное имя вызывало косые взгляды. Тогда и было решено сменить имя ребёнку, а поскольку мальчик уже привык к нему, было решено выбрать наиболее приближенное к первоначальному варианту. Так Адольф стал Адиком, кем и остался на всю жизнь.