Те, кому сломали жизнь

Гермиона Реддл, первая леди Британии, стояла у высокого окна в своих покоях. За толстыми витражными стёклами замка бушевала метель — снег бил в стекло, словно пытаясь проникнуть внутрь, а ветер выл, как загнанный зверь. В комнате было тепло от камина, но Гермиона всё равно зябко куталась в тяжёлый бархатный плащ, чувствуя, как холод пробирает до костей — тот внутренний, вечный холод, поселившийся в ней год назад. Она бросила взгляд на своё отражение в тёмном стекле. Под слоем тонального крема всё ещё проступали синяки — желтовато‑лиловые, с багровыми краями, как гнилые плоды. Губы, несмотря на помаду, дрожали, а в уголках рта виднелись свежие трещины, кое‑где запеклась кровь. Платье в пол скрывало изувеченные ноги, перчатки — шрамы на руках и почерневшие вены, проступившие после проклятий. Бриллиант на пальце холодно поблескивал, напоминая о сделке с дьяволом — холодный, как глаз змеи, камень, который, казалось, следил за ней. Год назад всё изменилось. После падения сопротивления и окончательной победы Тёмных сил Гермиона оказалась перед выбором: смерть или бракс Тем, Чьё Имя Нельзя Называть. Она выбрала жизнь. Выбрала, зная, что это будет не жизнь, а существование в позолоченной клетке, где каждый шаг, каждый вздох контролируется. Каждый день начинался одинаково. Она просыпалась за час до Него, чтобы успеть привести себя в порядок. Запрещено вставать позже. Запрещено задерживаться в ванной. Запрещено завтракать дольше. Запрещено говорить без разрешения. Запрещено пользоваться волшебной палочкой — её отобрали в первую же ночь после свадьбы, а затем сломали у неё на глазах, и треск дерева эхом отдавался в ушах до сих пор. На руке, под рукавом платья, чернела метка — клеймо подчинения. Она пульсировала в такт его настроению: когда он злился, метка жгла, как раскалённое железо; когда желал — тянула, манила, заставляя тело подчиняться против воли. Иногда Гермиона чувствовала, как сквозь неё просачивается его воля, его гнев, его желания — словно щупальца тьмы, проникающие в разум. При дворе все всё замечали. Слуги перешёптывались за спиной, но их глаза были пусты — они уже давно перестали быть людьми, превратившись в безмолвных марионеток. Аристократы бросали сочувствующие взгляды, которые тут же прятали, стоило ей повернуться. Министры и советники делали вид, что не замечают её дрожащих рук, красных глаз, неестественно прямой спины. Они боялись. Как и она. Однажды, на приёме в честь годовщины победы, Гермиона случайно встретилась взглядом с бывшим однокурсником. Он смотрел на неё с болью и жалостью — и в этом взгляде было что‑то живое, человеческое. В тот же вечер муж узнал об этом взгляде. Той ночью он был особенно жесток. После он заставил её встать перед зеркалом и смотреть, как он проводит пальцами по её синякам, шепчет: «Ты — моя. Только моя. И никто больше не посмеет на тебя смотреть». Теперь Гермиона боялась не только за себя. Она знала: стоит ей сделать неверный шаг — пострадают те немногие, кто ещё остался жив. Джинни, спрятанная где‑то в Шотландии, в заброшенной хижине, где нет ни тепла, ни еды. Дети Люпина, укрытые у дальних родственников, но чьи следы он всё равно найдёт, если захочет. Несколько бывших членов Ордена, скрывающихся в маггловском мире, — их адреса, имена, адреса их семей хранятся в его чёрной книге. Их жизни были заложниками её послушания. По ночам, когда муж засыпал рядом, Гермиона лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, украшенный фресками с изображением древних битв и триумфов. Тени от пламени камина танцевали на стенах, складываясь в лица тех, кого она потеряла: Гарри, Рона, профессора Макгонагалл. Они смотрелина неё с укором. Или с жалостью? Она не могла разобрать. В голове крутились мысли — опасные, запретные. Она вспоминала заклинания, забытые книги, тайные ходы в замке. В ней росла решимость. Не для себя — для них. Для тех, кто ещё мог спастись. Иногда она представляла, как берёт нож со стола, как подходит к спящему мужу, как заносит руку… Но тут же отметала эти мысли. Она не убийца. Пока не убийца. Но сколько ещё она сможет сдерживаться? Утром всё начиналось заново. Тонкий слой крема на синяках — он уже не скрывает их полностью, только приглушает цвет. Яркая помада на разбитых губах — она пачкает воротники платьев, оставляет следы на бокалах. Фальшивая улыбка для придворных. Покорный взгляд для мужа. И страх — глубокий, всепоглощающий, ставший её тенью, её второй кожей. За окном метель не утихала. Ветер выл всё громче, словно предвещая бурю. Гермиона знала: рано или поздно она разразится. И тогда либо она, либо он. Третьего не дано. Гермиона его жена. Она первая леди в Британии. Гермиона боится своего мужа. Боится так, что хочет убить. Но убийцей Гермиона не была. Пока не была.