Те, кому сломали жизнь

Луна Лавгуд, теперь уже Лестрейндж, стояла у окна своей спальни в мрачном поместье. За толстыми стёклами, покрытыми изморозью, простирались чёрные леса — безжизненные, голые, словно вымершие. В воздухе витал запах сырости и тлена, будто сама земля здесь гнила веками. Она смотрела на свои руки — тонкие, бледные, с синяками в форме пальцев на запястьях. Каждое утро она прятала их под длинными рукавами закрытых платьев в пол, которые теперь были её униформой покорности. Витиеватые причёски, уложенные служанками с каменными лицами, давили на голову, как корона из колючей проволоки. Беременность ощущалась как чужеродная тяжесть внутри. Раньше Луна считала ребёнка даром небес, верила, что в нём живёт частичка звёздного света. Теперь же она чувствовала лишь отвращение — липкое, вязкое, разъедающее душу. Этот плод был частью него, и от этого хотелось выцарапать его из себя ногтями. Родольфус Лестрейндж убил её отца год назад — хладнокровно, с улыбкой на губах, будто раздавил жука. А через неделю заставил её надеть свадебное платье — не белое, а угольно‑чёрное, расшитое серебряными змеями. Не было слёз на похоронах отца. Не было радости на свадьбе. Только пустота и страх, ставший её вторым дыханием. Церемония проходила в главном зале поместья Лестрейнджей — огромном, холодном помещении с высокими сводами. Стены, покрытые почерневшими гобеленами, казались живыми: узоры шевелились, если долго смотреть, а лица вышитых фигур следили за Луной с немым укором. Она шла к алтарю по ковру цвета запёкшейся крови. Платье, выбранное Родольфусом, было чёрным, как ночь в безлунный час, с корсажем, утягивающим грудь так, что дышать становилось трудно. Серебряные змеи, вышитые на юбке, будто шевелились при каждом шаге. Гости — Пожиратели смерти и их жёны — стояли вдоль стен. Их глаза блестели в полумраке, как у хищников. Долохов ухмылялся, потирая руки. Беллатриса хохотала, её смех эхом отдавался под сводами, заставляя Луну вздрагивать. Отец должен был вести её к алтарю. Но его не было. Вместо него рядом шёл Родольфус, его пальцы впивались в её локоть, оставляя новые синяки. — Улыбнись, — прошипел он, наклоняясь к её уху. — Или я устрою тебе такой «медовый месяц», что ты позабудешь, как дышать. Луна растянула губы в подобии улыбки. Её глаза оставались пустыми. Священник — бывший аврор, сломленный пытками и теперь послушный марионеткой Тёмных сил — монотонно читал слова обряда. Его голос звучал, как скрип ржавых петель. — Согласна ли ты, Луна Лавгуд, стать женой Родольфуса Лестрейнджа, делить с ним кров, постель и судьбу до конца дней своих? Молчание затянулось. Гости замерли, ожидая её ответа. Родольфус сжал её руку сильнее. Луна почувствовала, как под его пальцами хрустнула кость. — Да, — прошептала она. — Согласен ли ты, Родольфус Лестрейндж, взять Луну Лавгуд в жёны, защищать её, оберегать и владеть ею до конца дней своих? — Согласен, — его голос прозвучал слишком громко, слишком радостно. Кольца были из чёрного металла, холодного, как лёд. Когда Родольфус надел своё на палец Луны, она почувствовала, как металл слегка нагрелся — и по руке пробежала волна боли, будто кольцо прижигало кожу. Это была магическая клятва, нерушимая связь. — Объявляю вас мужем и женой, — произнёс священник. — Пусть ваша связь будет вечной, как тьма, и нерушимой, как воля Тёмного Лорда. Гости разразились аплодисментами. Беллатриса захлопала громче всех, её глаза горели безумным восторгом. Долохов поднял бокал с вином, подмигнул Луне и прошептал: — Поздравляю, сестричка. Теперь ты одна из нас. Родольфус наклонился к ней и прошептал на ухо: — Теперь ты моя. Полностью. Навсегда. И не надейся, что сможешь сбежать. Он поцеловал её — грубо, властно, кусая губы до крови. Луна почувствовала вкус железа во рту. В зале раздались одобрительные возгласы. Кто‑то захлопал. Беллатриса захохотала ещё громче. А Луна стояла, застывшая, с кровью на губах, и думала о том, что её жизнь закончилась в этот день. Закончилась там, где когда‑то были звёзды, мозгошмыги и вера в добро. Каждое утро начиналось одинаково. Луна варила кофе в серебряном кофейнике — ритуал, превратившийся в пытку. Её пальцы дрожали, когда она брала сахарницу. В голове крутилась одна и та же мысль: цианид вместо сахара. Она представляла, как он делает глоток, как его лицо искажается, как он падает, хватаясь за горло… Но она этого не сделает. Никогда. Потому что тогда пострадают другие. Метка Пожирателя на руке пульсировала, напоминая о нерушимой связи. Иногда по ночам она чувствовала, как сквозь неё просачивается его воля — холодная, скользкая, как щупальца кракена. Долохов, частый гость поместья, смотрел на неё с мерзкой ухмылкой, и Луна знала: стоит Родольфусу отвлечься — он возьмёт своё. По вечерам муж приходил в её спальню. Он не бил её — нет, это было бы слишком просто. Он любил долгие прелюдии, медленные прикосновения, шёпот на ухо: «Ты же хочешь этого, Луна? Скажи, что хочешь». Она кивала, выдавливала улыбку, позволяла целовать себя в шею, в губы, в плечи. Внутри всё сжималось от отвращения, но она молчала. Потому что знала: если откажется — будет хуже. Гермиона, с которой они виделись раз в месяц под присмотром охранников, как‑то сказала: «Можно жить и похуже, чем мы». Луна не ответила. Как объяснить, что хуже уже некуда? Что она больше не верит в мозгошмыгов, в добрые духи лесов, в магию, которая должна защищать невинных? Что мир для неё стал чёрно‑белым, как эти стены, как эта жизнь? Иногда по ночам, когда Родольфус засыпал, Луна прокрадывалась в старую библиотеку. Пыль покрывала книги многолетним слоем, но она всё равно листала их дрожащими пальцами — в поисках чего‑то, любого способа вырваться. Заклинания, зелья, древние ритуалы… Но всё было бесполезно. Она была заперта. В поместье. В браке. В собственном теле. В зеркале она больше не узнавала себя. Вместо мечтательной девушки с рассеянной улыбкой — бледная тень с потухшими глазами. Волосы потеряли блеск, кожа стала прозрачной, под ней проступали вены, как тёмные реки на карте отчаяния. Беременность делала её движения неуклюжими, а запахи — невыносимыми: аромат кофе вызывал рвоту, запах кожи Родольфуса — приступ удушья. Однажды, когда он уснул, Луна подошла к окну и распахнула створки. Морозный воздух обжёг лёгкие. Внизу — пропасть, камни, покрытые мхом. Один шаг — и всё закончится. Но она закрыла окно. Потому что где‑то там, в мире, ещё были люди, которых она не могла предать. Джинни. Невилл. Те, кто когда‑то верил в неё. Утром всё начиналось заново. Тонкий слой пудры на синяках. Улыбка, натянутая, как струна. Кофе, который она подавала с поклоном. И взгляд — пустой, покорный, мёртвый. Луна простая девушка, которая верила в мозгошмыгов. Луна всего лишь хотела продолжать свои изучения. Луна не хотела жить со своим мужем. Луна хотела подсыпать яд ему в кофе, который варит каждое утро. Но убийцей она не была. Пока не была.