Те, кому сломали жизнь

Лаванда Браун всегда пользовалась популярностью у противоположного пола. Она умела ухаживать за собой — её волосы всегда были уложены в лёгкие локоны, макияж — безупречен, платья подчёркивали фигуру. Кокетливая улыбка, лёгкий смех, игривый взгляд — всё это когда‑то приносило ей внимание, комплименты, подарки. Сейчас она осознавала, что это была фатальная ошибка. Её муж — Антонин Долохов — был ревнив до чёртиков. Стоит ей по привычке улыбнуться какому‑либо мужчине — знакомому, служащему министерства, другу мужа — Антонин сразу думал, что она ему изменила. Его глаза наливались кровью, пальцы сжимались в кулаки, а голос становился низким и угрожающим: — Чья ты? Отвечай! Чья?! У них всё начиналось лучше, чем у других. Лаванда сразу понимала, что лучше жить с ближайшим человеком Тёмного Лорда, чем быть проданной на аукционе, где её могли купить десяток разных мужчин по очереди. Долохову она сразу приглянулась — он старался за ней ухаживать, дарил дорогие подарки и редкие цветы, сделал красивое предложение руки и сердца в поместье, украшенном гирляндами из живых роз. Но после свадьбы всё изменилось. Из Антонина полезли самые отвратительные поступки. Он стал поколачивать Лаванду в приступах ревности — сначала лёгкие пощёчины, потом удары кулаком в живот, пинки по ногам. Постоянно спрашивал, чья она, требовал повторять это вслух, как заклинание. Сначала Лаванда думала, что дело в ней. Она старалась извиняться, искать подход к мужчине, быть более покорной. Меняла стиль одежды — вместо ярких платьев надела тёмные, длинные, с высоким воротом. Перестала улыбаться без причины. Убрала из ванной все зеркала, чтобы не раздражать его своим видом. Но это не помогало. Он бил её за любое действие — правильное или нет. За то, что она слишком долго смотрела в окно. За то, что случайно коснулась рукой плеча слуги, подающего чай. За то, что её смех послышался из соседней комнаты. Однажды, после особенно жестокого избиения, Лаванда очнулась на холодном полу спальни. В ушах звенело, во рту чувствовался привкус крови. Она доползла до ванной, посмотрела в зеркало — и не узнала себя. Под глазом наливался фиолетовый синяк, губа была разбита, волосы спутались и прилипли к лицу. Когда‑то сияющая кожа теперь казалась серой, а глаза — пустыми. Лаванда усохла. Из яркой зажигалочки она превратилась в тень самой себя. Её волосы потеряли блеск, кожа стала сухой и бледной, под глазами залегли тёмные круги. Она больше не красилась — не было сил, да и зачем? Антонин всё равно срывал с неё косметику, если замечал хоть каплю румян или туши. Платья висели на ней, как на вешалке. Она почти не ела — еда застревала в горле, а если Антонин заставлял её есть, то после ужина она шла в ванную и вызывала рвоту. Её руки, когда‑то нежные и ухоженные, теперь были исцарапаны, с обломанными ногтями. На запястьях — следы от его пальцев, на плечах — синяки от ударов. А её мужу это нравилось. Он думал, что сломал её. Стоял в дверях спальни, скрестив руки на груди, и с удовлетворением разглядывал её, дрожащую, забившуюся в угол. — Вот так, — говорил он. — Теперь ты настоящая жена. Без блеска, без смеха. Только моя. Но Лаванда думала, как мстить. В глубине души, там, куда он ещё не добрался, тлел крошечный огонёк гордости. Она не хотела умирать — она хотела, чтобы умер он. Однажды, роясь в старом чулане в поисках ниток (Антонин запретил ей пользоваться магией для починки одежды), она нашла старую верёвку. Толстую, прочную, с узлами, завязанными много лет назад. Лаванда спрятала её под матрасом. Каждую ночь она доставала верёвку, перебирала пальцами грубые волокна, представляла, как накинет её на шею Антонина. Как затянет узел, как он будет хрипеть, задыхаться, а она будет смотреть — без жалости, без страха. Она тренировалась. Вязала узлы на спинке кровати, проверяла прочность, представляла, где лучше закрепить конец — на балке под потолком или на тяжёлом шкафу. В голове складывался план: дождаться, пока он уснёт после ужина, подкрасться бесшумно, накинуть петлю… Но каждый раз, когда она брала верёвку в руки, её начинало трясти. Что, если он проснётся? Что, если она не справится? Что, если после этого он сделает с ней такое, от чего даже смерть покажется милосердием? Дни сливались в один бесконечный кошмар. Лаванда выполняла все приказы Антонина: готовила его любимые блюда (хотя сама почти не ела), стирала его мантии (руками, без магии), убирала в доме. Она научилась двигаться бесшумно, говорить шёпотом, не встречаться с ним взглядом. В поместье почти не было людей — слуги боялись Долохова и старались держаться подальше. Иногда приезжали его друзья — Пожиратели смерти. Они смотрели на Лаванду с ухмылками, отпускали грязные шутки. Антонин смеялся вместе с ними, а потом, когда гости уходили, наказывал её за то, что они «смотрели на неё слишком долго». Она перестала мечтать о свободе. Перестала вспоминать, какой была раньше. Но иногда, в редкие минуты, когда Антонин уезжал на несколько часов, Лаванда доставала из тайника старую фотографию. На ней она смеялась, сидя на траве возле Хогвартса, в окружении подруг. Тогда по её щекам катились слёзы — первые за долгое время. Вечером, перед сном, она прятала верёвку обратно под матрас. Касалась пальцами грубых волокон и шептала: — Ещё не время. Но скоро. Скоро. Она больше не была той яркой, кокетливой Лавандой. Но где‑то глубоко внутри она всё ещё была жива. И эта часть её знала: однажды она воспользуется верёвкой. Лаванда умела вести себя с мужчинами. Лаванда была яркой девушкой. Но Лаванду сломали, и верёвка стала её последней надеждой и лучшим другом. Но убийцей Лаванда не была. Пока не была.