Души войны

Молчание затягивается и становится неловким, если не учитывать тот факт, что не Райнер здесь должен заводить диалог. Чтобы занять руки и глаза он складывает салфетку до тех пор, пока это возможно. Потом разворачивает и начинает заново. -Мистер Браун, - мужчина напротив смотрит на него поверх очков. Райнер его слушает, но отзываться не торопится. - Вас что-то тревожит? Расскажите. О, Райнер многое мог бы рассказать. Что его тревожит, списком и в алфавитном порядке. Вот только он здесь не за этим. - Бессонница, - брякает он первое, что приходит в голову. Хронические мигрени, провалы в памяти, перманентная усталость, преследующее чувство вины и отчаянное желание покончить жизнь самоубийством остаются невысказанными. - Хорошо, - кивает сам себе мистер-Райнер-не-запоминал-фамилию: если вы не хотите рассказывать, мы можем начать с того, как вчера прошел Ваш день. У Райнера на губах мелькает короткая усмешка, ссадина на губе отдаёт болью; он разворачивает салфетку и теперь закручивает её в тонкую трубочку. Последнее, о чем бы он хотел поговорить – это как прошел его день. - Встретил старого друга, - односложно бросает Браун, не поднимая глаз. Фалько тащит его силком, возбужденным волчком крутясь вокруг мужчины. Сразу видно – ему не терпится рассказать или показать, что он там увидел или услышал прямо сейчас. Мальчишка еще, думает Райнер, он сам таким был. Когда-то. Когда-то очень давно. Но, несмотря ни на что, Грайс держит рот на замке. Говорит, это сюрприз, мистер Браун. Вам обязательно понравится, мистер Браун. Как дойдём – увидите всё сами, мистер Браун. Райнер жмёт вымученную улыбку, пока тошнота комом подкатывает к горлу от того, с каким восхищением эти дети заглядывают ему в рот. Они видят в нём героя, пока в зеркале он сам видит только никчемную, жалкую пародию на человека, медаль на груди тянет к земле неподъёмным грузом, а военная форма вплавляется в кожу. Фалько трусит чуть впереди, постоянно оглядываясь и убеждаясь, видимо, что Райнер еще не сдох по дороге, и улыбаясь так, что в пору солнечных зайчиков пускать. Браун его настроения не разделяет, но делает вид, что хотя бы заинтересован. Раньше ему было гораздо проще выдавать себя за хорошего старшего брата, но сейчас эта жалкая ложь забирает последние силы. На самом же деле, Брауну всё равно, что это будет. Они дойдут, Райнер сделает вид, что удивлен и восхищен, Райнер улыбнётся, будто счастлив, потреплет Фалько по голове, похвалит. А потом вернётся в свою убогую нору, которую называет домом, и попытается дожить до завтра. А всё потому, что Фалько - ребенок не глупый, он видит, что происходит с его военным кумиром и цепляется за каждую возможность порадовать. Как и Габи. Они заслуживают хотя бы похвалу. За своими мыслями Браун не замечает остановившегося Фалько и рассеяно врезается в его спину, едва успевая придержать паренька за плечо. Они стоят у мотеля. Невзрачный, с обшарпанными стенами, он явно не претендовал на то, что могло удивить Райнера. Мужчина вздыхает, вопросительно выгибая бровь: что дальше? А Фалько лишь жмет его руку, невпопад называет номер комнаты, вымаливает обещание дойти и уносится, толком ничего не объяснив. Райнер безразлично смотрит на двери и поднимается по ступенькам. Чем быстрее он с этим разберётся – тем быстрее окажется дома. - Вы были знакомы с ним до войны? – спрашивает мужчина в кресле, постукивая пальцем по деревянному подлокотнику. Чертовски хорошо, мрачно думает Браун, не представляете, насколько, но отзывается лишь коротким кивком. -Расскажите о Вашем друге. Райнер едва находит в себе силы не разразиться раздраженным «зачем»? Как это поможет? Чем? Это была прошлая жизнь, далекая, забытая, как сон, словно и не он её прожил. Двумя пальцами Райнер трёт переносицу и морщится. Он об этом не то, что говорить не хочет – даже вспоминать. - Мистер Браун? – окликают его. Морщинка меж светлых бровей становится глубже. «Мистер Браун» прекрасно его слышит, как и его вопрос, каждый из его раздражающих вопросов. -Мы учились вместе. На Парадизе. В кадетском училище. Очень давно, - каждое слово дается ему с трудом и через силу, которую он никак не собирался прикладывать на этих сеансах. Он шёл-то сюда с мыслью, что ему пропишут курс транквилизаторов и отправят домой, где он запьет всю эту оранжевую банку стаканом воды и ляжет спать. Оказалось, не по адресу обратился. Оказалось, за транквилизаторами может следовать и звание офицера в отставке. Герой войны не пережил её последствий. Не справился с мирным временем, остался с призраками прошлого в памяти людей. Это пугало сильнее, чем дуло офицерского кольта, царапающее нёбо. Мерзко ворочается внутри мысль: ты же хотел стать героем? Ты им стал. Радуйся, радуйся, Браун, гордись славой, стоя на костях своих друзей. Не потеряй то, что заслужил, оставив позади столько жизней. Напротив многозначительно кивают и просят рассказать больше о том времени. Салфетку Райнер крепко сжимает в руке. Зачем он вообще сюда пришел? Помимо угроз Порко и сомнительного шантажа, не больно сильно возымевшего над Райнером власти. Утешение, диалог с живым лицом? Попытка дать шанс хоть кому-то вытащить всё то дерьмо, что скопилось внутри? Найти человека и всласть выплакаться ему в жилетку? Пожаловать на свою никчемную жизнь, превратить жалкий рассказ жалкого человека в предсмертную исповедь и со спокойной душой взвести курок над виском? Омерзительно даже думать, как низко он пал. - Девять лет назад это считалось престижным, - выплёвывает Райнер: отправлять детей учиться со средней школы в военные училища. Быть офицером армии, вспоминает Райнер, и сейчас, особенно сейчас, значит быть значимым членом общества. Принести семье почёт помимо хороших выплат, хорошей работы и безбедной жизни. Дать матери повод гордиться слюнтяем-сыном, доказать отцу, что это он ошибся, покинув семью. Поэтому их семьи: его, Галлиардов, Анни, Бертольда – собрали в галдящую кучу детей, посадили на корабль и помахали рукой, пока Райнер стоял там, цеплялся за перила, едва сдерживая слёзы, и обещал, что вернётся другим человеком. Если подумать, так оно и случилось. Одним из престижнейших училищ было училище на Парадизе. - Эрен? – Райнер замер в дверях номера, вцепившись в ручку до побелевших костяшек. Эрен у окна меланхолично отсалютовал ему зажатой между двумя пальцами сигаретой. - Привет. Четыре года не виделись, Райнер. По намятым границам Браун медленно рвёт салфетку и всё больше хочет уйти, понимая, что исповедь – самая дерьмовая идея, какую только он только мог себе предложить. Сама идея пойти у Порко на поводу оказалось на проверку паршивой; лучше бы он ему по морде тогда проехался – толку было бы больше. Слова застревают в горле, прошлое маячит перед глазами сизой дымкой смутных образов и забытых имен, но лучше об этом, чем об Эрене. Но напротив сидит не Порко с Пик, которых ещё можно убедить, что все в порядке. Мужчина поправляет очки, откидывается на спинку кресла и тычет Райнера в то, от чего он так хочет отвернуться: И что с ним? С Вашим другом? Райнер смотрит на часы. Стрелка замерла на месте и отказывалась приближать конец этой пытки. - Что ты здесь делаешь? – собственный голос кажется чужеродным и мертвым – Райнер застрял на пороге, не в силах ни развернуться, ни войти. Эрен же присаживается на подоконник, тушит окурок в пепельнице и не обращает на вопрос никакого внимания: ты изменился. Ты тоже, хочет сказать Браун, но не в силах выдавить из себя ни звука. - Проходи, садить, - подсказывает ему Йегер, великодушно указывая рукой на стул у кровати. Только сейчас Райнер перестаёт разглядывать Эрена и обращает внимание на комнату. Самый дешевый номер, самый простой: стол, стул, кровать, окно. Пепельница. Про себя думает, что его квартира отличается только лишь отсутствием последнего. Внутри всё кричит о том, что надо уйти, что это не тот кусок прошлого, с которым ему хотелось бы сталкиваться, не тот, что вообще хотелось бы вспоминать. Развернуться, закрыть дверь, выкинуть из головы, забыть, как страшный сон, как галлюцинацию бессонных ночей. И Райнер даже успевает сделать шаг назад, когда его настигает чужой огрубевший голос. -Райнер, сядь. Это приказ. Смирно, Райнер. Сядь, офицер Браун. Взгляд сам собой возвращается к смутно знакомому лицу, и Райнеру не сложно понять, почему. Не одного его выпотрошило войной, не один он вывернут был наизнанку в течении четырёх долгих лет. От шумного, привязанного к Брауну пацана из академии остался только цвет глаз. И тот словно бы выцвел, потускнел, стал стеклянным и безжизненным. Хотя нет. Осталась ещё воля, которой Райнер не в силах был сопротивляться. Браун закрывает за собой дверь. Садится, придерживая рукой то ли спинку стула, то ли свое тело, чтобы не рухнуть на колени. - Как ты нашел меня? Фалько? – вопросы звучат несвязным бредом, язык заплетается, но Эрен каким-то чудом его понимает, закуривая следующую сигарету. - Случайно – безразлично пожимает он плечами: почти бросил надежду увидеться, а тут этот мальчишка. Хороший пацан. В его голосе нет ни тени эмоций, ни в голосе, ни в глазах. Во взгляде только Райнер. Браун видит эту больную одержимость, ее сложно не заметить, сложно не узнать и не вспомнить. - Эрен, - выдыхает Райнер, выискивая крупицы сил, чтобы закончить не начавшийся диалог и уйти: не знаю, что тебе надо, но уверен, что это плохая идея. Рад был тебя увидеть, – шаблонными фразами врёт он, делая вид, что не у него подгибаются колени: но мне надо идти. Эрен отталкивается от подоконника, начинает подходить. Походка, взгляд, вся поза – напряженная, от хищника, и Райнер теперь отчётливо ощущает себя загнанным в угол. Он только и успевает, что встать, перед тем как Йегер с рывка вбивает его в стену своим телом. Мальчишка никогда не был хилым или слабым, а сейчас, сквозь года, в то время, как Райнер превратился лишь в призрак себя былого, Эрен вымахал, стал крепче и сильнее. Он смотрит глаза в глаза – своим стеклянным, застывшим взглядом, выдыхает сизый дым в лицо Брауна, сжимает ворот рубашки – и прижимается губами к губам Райнера в сухом, жестком поцелуе. Райнер встает, оставляя обрывки салфетки на столе: извините, говорит он, мне надо идти. Эта неумелая ложь вызывает у мужчины в кресле лишь участливое понимание. - Я понимаю, мистер Браун. Тяжело вспоминать прошлое. Но чтобы двигаться дальше, это необходимо. Надеюсь, вы понимаете. Райнер не понимает, но кивает. - Буду ждать вас на следующей неделе. Если захотите перенести приём – мой номер у вас есть. Райнер хочет его отменить. Как и все последующие. - Эрен, - Райнер упирается предплечьем ему в грудь, уворачивается от поцелуя, губы Йегера мажут по шее, дыхание обжигает ухо, в нос бьёт запах дешёвого табака. Окурок, припечатанный ногой Эрена, валяется на полу. - Эрен, подожди. Его хватают за руки, прижимаются ближе, совсем рядом раздается хриплое: я устал ждать. Звон пряжки, к бедру сквозь ткань форменных штанов прижимается вставший член. Короткий вздох и раздраженное: что с тобой стало, Райнер? Он и сам бы хотел это знать. Брауну ни отвратительно, ни приятно, ему никак. Он не чувствует ни страха, ни паники. Вымученное сопротивление утопает в общей отчаянной картине: насколько они оба сломлены, насколько слабы. Эрен жмется яростно, дергает с Райнера штаны с боксерами и прижимается к вяло реагирующему на подобное члену Брауна. Он держится за плечи Эрена, пока тот носом тычется в шею, а отросшие волосы скрывают лицо. Секс – плохая идея, и к счастью, хоть это они понимают оба. И все происходящее в принципе становится больше похоже на спешную дрочку в подворотне без претензий на чувства и эмоции. Эрен сплевывает на руку, растирает слюну пальцами по ладони и сжимает оба члена, а Браун абстрагируется, кажется, полностью, опираясь о чужое плечо и смотря в обшарпанный потолок. Встреча старых друзей. Да как же. Эрен хрипит, а не стонет, это не приносит ему и каплю того удовольствия, что он хотел. Это не приносит того эффекта, на который он рассчитывал. Это делает только хуже. Четыре года он ждал этой встречи, два года разрывался между желанием убить и прижаться вот так, как жмется сейчас, как было когда-то давно. Вот только нельзя вычеркнуть это время из памяти и человека. Нельзя перечеркнуть сказанное и сделанное, встретиться спустя целую жизнь, потрахаться и думать, что все вернулось в своё русло. Жизнь так не работает. Издав звук, больше похожий на отчаянное рычание, Эрен дёргается, замирает и не слышит от притихшего Райнера ни звука. Это не то, чего он хотел, чего ждал, на что рассчитывал. С рыком он толкает его в плечо, отталкивая, шарахаясь как от прокажённого. Райнер одной рукой держится за стену, а другой заправляет член в штаны. На руке Йегера липнет к ладони его же сперма, и это не вызывает в Эрене ничего, кроме отвращения. Райнер смотрит на него затравленно: разочарован? Ну извини. И за это ему справедливо прилетает по зубам. Рука у Эрена тяжелая, но теперь их встреча более-менее напоминает то, какой она на самом деле должна была быть. Райнер выходит из кабинета словно контуженый. Цвета, звуки, ощущения через воду, через звуконепроницаемое стекло. Он садится в машину, заводит двигатель и сидит еще несколько минут с отсутствующим взглядом, смотря на дорогу, пока за спиной ему не начинают сигналить. Уже дома телефон коротко вибрирует, но не надо быть семи пядей во лбу, чтобы знать, от кого пришло сообщение. «Райнер, нам надо поговорить.» Неправда. Райнеру ничего не надо.