is nowhere to be found

      На главной площади, похоже, собрался весь Мондштадт. Столько людей в одном месте она видела редко, а таких улыбающихся и буквально пышущих энергией — практически никогда.       Как бы то ни было, отдать стихийному пьянству должное стоит только по одной причине, что минимум раз в год (или больше, Люмин ещё не до конца запомнила причуды мондштадцев) в этом месте на карте мира стоит атмосфера любви и обожания ко всему, что содержит хотя бы каплю алкоголя. Одинокая капля подтаявшего мороженого (совершенно не подходящему под этот критерий — к сожалению или счастью) стекает по вафельному рожку и далее по пальцам — Люмин вовремя останавливается, чтобы не слизать её, и вместо этого рассеянно всасывает ещё не упавшую шоколадно-ванильную верхушку.       — Не хочешь пойти потанцевать? — спрашивает она, совершенно не стесняясь хлюпать. — Мне так кажется, что если мы хотя бы раз не выйдем на площадку, то нас вышвырнут из города за шкирку.       Им везёт в очередной раз — «везёт», настаивает Люмин, когда ей удаётся прошмыгнуть сквозь толпу желающих снять жильё и с помощью своих чар урвать хотя бы на несколько часов целую комнату. Очередной фестиваль вина выжимает все соки из кошельков туристов и особенно их нервы — она, блаженно отмокая положенные тридцать минут в горячей ванной, утешает их тем, что всё равно сегодняшнюю ночь придётся провести в более свободном от ленивых гостей Спрингвейле или, на крайний случай, в палатке под открытым небом и сэкономить ещё немного денег. Пара ближайших дней с чистой совестью объявляется «отпуском» от каких бы то ни было подработок — будь она проклята, если сделает за эти сорок восемь часов ещё хоть что-нибудь, напоминающее погоню за очередной сбежавшей кошкой. «Ваше желание — закон, миледи», и, смыв грязь, пот и кровь, прихорошившись и принарядившись в самую простую одежду, они позволяют себе притвориться нормальными туристами.       — Ничегошеньки не знаю, — протягивает Дайн, вытягивая ноги и стукаясь носками ботинок. Люмин щурит глаза — начищенная кожа блестит на солнце, выдавая немыслимую для их утреннего помятого состояния франтоватость. Вот что значила служба в гвардии — методички внешнего вида королевского служащего впиваются в привычки, как колючки чертополоха, и за какое-то время горящей спички на свет благодаря благам цивилизации появляется маленькое чудо. Люмин будет помнить, как кинула в него, закутанного в одно полотенце, только что купленную белую рубашку, и никогда не простит себе своих закрытых далее глаз.       — И вышвырнут нас уже за то, что мы ни разу не появлялись на людях с.... — он проводит взглядом по проходящему мимо горожанину, разодетому в пух и прах с аксессуаром в виде большой кружки сидра, — алкоголем в руках.       — Это легко исправить, знаешь ли.       — Ты о танцах или об алкоголе?       — И о том, и о другом, — фыркает Люмин, облизываясь и хрустя вафлей. — Ты знаешь «ветряную польку»?       — Не-а, — Дайнслейф нарочито пожимает плечами и придвигается ближе к ней. Синие глаза жадно сверлят мороженое — Люмин вздыхает и, напоследок откусив ещё кусок, протягивает рожок ему. Дайн тянется к нему и открывает рот, но она в самый последний момент уводит добычу из-под носа, случайно оставив на кончике шоколадный след.       — Какой ты наглый лжец.       — Обоснуй?       — Я видела тебя танцующим целый один раз, который произвёл на меня неизгладимое впечатление того, что ты всезнайка, когда дело касается ваших всех, — Люмин сучит ногами, явно изображая смесь всех танцевальных па, которые она когда-либо видела в своей жизни. Судя по ужасу на лице Дайна, зрелище было просто потрясающим, — придворных причуд. Разве вы не знаете все танцы по умолчанию?       — Разве ты не знаешь, как обращаться со всеми мечами, раз держишь в руках зубочистку? — передразнивает он её, и Люмин возмущённо задыхается. — Это работает не так.       — Я глубоко оскорблена вашим замечанием, сир.       — Это взаимно, миледи, — отвечает Дайн, и Люмин еле сдерживается от смешка, когда он всё-таки в один присест уничтожает практически половину её рожка:       — Тогда я буду считать, что этим ты взял на себя алкоголь. Ну, чтобы нас не вышвырнули. Так и быть, я стану первой, кто доложит о тебе придворному камердинеру, и тебя заставят посещать дополнительные уроки.       — Ты до сих пор обижаешься на то, что тебе когда-то сказали о манерах сто лет назад?       — Я слишком трепетно отношусь к справедливой критике. Ну так что, сидр или вино? Или сидр?       — У тебя слишком высокие расценки, — бубнит он и поднимает на неё исподлобья свой взгляд. Люмин замыкает буквально на секунду — каждый раз, когда он так делает, в её словаре кто-то вырывает все страницы и подчищает ластиком наспех набросанные на форзаце шпаргалки.       Сейчас бы точно никто не посмел бы ничего сказать про его лицо — она заставляет его оставить совершенно ненужную полумаску в месте, что стало на несколько часов домом, потому что в атмосфере разлитого в воздухе пьяного торжества людям должно быть всё равно на туристов с одинаковым карнавальным макияжем. Люмин не знает, как быстро выведется синева ягод из Вольфендома с её пальцев и раскрашенного по подобию его проклятия лица, ей абсолютно всё равно на справедливое замечание: «ты не думала, что они ядовиты?», но не безразличен его тронутый взгляд, когда она в ответ всего лишь пожимает плечами, мол, «мы все когда-нибудь умрём».       Под нарастающие звуки лир и стрёкот флейт — кажется, сейчас танец сменится, — Люмин вспоминает, как вертела в голове эту же самую мысль перед самым первым её танцем в этом мире, и желание отсрочить её сбычу обостряется в миллион раз.       У них отпуск, всё-таки. Целых сорок восемь часов.       По пальцам снова начинает течь растаявшее мороженое — она моргает синхронно с ним, и секундное волшебство развеивается.       — Вполне подходящие, потому что моё мороженое было слишком вкусным, — улыбается она и суёт ему рожок. — Не запачкай рубашку. Ты в ней хорошо выглядишь.       Дайн безропотно принимает его и хрустит вафлей — Люмин пользуется моментом и стирает с его носа шоколадный след. Он застывает с поднесённым ко рту полусъеденным трофеем, когда она не сдерживается и слизывает с костяшек мороженое, не отрывает глаз, когда она вскакивает со скамейки и, подмигнув, сливается с кружащейся в танце толпой, приняв чью-то протянутую руку.

***

      У него был отпуск. Целых несколько дней, и решивший сменить вид деятельности с пейзажей на портреты художник, прозорливо уткнувшийся в целый свободный угол площади, достаёт из большого, набитого всякой необходимой метущейся творческой натуре всячиной рюкзака, обыкновенный лист бумаги и уголёк. Беспризорная кружка сидра, стоящая рядом, лоснится выступившим конденсатом, поблёскивавшем на солнце — художник бросает на неё алчный взгляд, выискивая иголку в стоге кишащей людьми площади. Куда ни глянь — раздолье, «сиди и рисуй», как говорится, но за время его жизни в Мондштадте и посещённых здесь фестивалей его рука уже давно научилась выводить одну и ту же линию, складывавшуюся в полнейшую беззаботность на бумаге.       Жажда мучает так же, как и палящее солнце — забытая кружка придвигается ближе, заставляя присмотреться внимательней к окружающим. Ну правда, кто его осудит, если хозяин и появится, он сам купит ему в благодарность за заботу кружечку чего покрепче. Вот тот господин, одетый попугаем — о Семеро, какая вульгарность даже для города свободы, — явно был навеселе, поэтому в списке кандидатов на добычу вычёркивается. Танцующая дама с джентльменом? Точно нет, потому что в пропитанной гулом барабанов и набитой гостями площади языку их тел, выдававшим немыслимые для их возраста движения, слишком всё нравится.       Грифель бездумно двигается по бумаге, скача от одной завитушки, скрывающей лицо, к другой, пока не натыкается на порхающую бабочку. Художник промаргивается — ну дела, миражи и тут появились, а он ещё даже не пригубил, — и различает шелестящие на поднявшемся ветру складки платья, а затем и саму девушку, слишком сосредоточенно висевшую на чьих-то руках. Ещё один музыкальный такт, и подол раскрывается крылом — высокий белокурый мужчина появляется из-за него, закрывая спиной свою пассию, и, не теряя темпа, кружит её в воздухе, затем снова опускает её вниз, чтобы она, хохоча во всё горло, надела случайно свалившуюся туфлю, а затем снова поднимает вверх...       Художник даже не замечает, как впивается взглядом в рывками заполняемый штриховкой лист бумаги — перед его глазами стоит только картинка, в ушах поёт тысяча струн, а на языке цветёт яблочный вкус. Даже на солнце становится как-то всё равно — он умудряется стереть капли пота со лба прежде, чем они грузно плюхнутся на бумагу, — и спустя каких-то несколько минут, ещё один судорожно найденный целый уголёк и опустевшую кружку художник поднимает взгляд на продолжающую бесноваться в ритме танца толпу и не замечает своих натурщиков. Чёрт возьми, он бы даже отдал этот рисунок, если бы он ещё раз увидел эту парочку. Он никак не мог разглядеть, что за грязь была у неё на лице — во чудны́е, — поэтому на всякий случай, стараясь не нарушить деликатных черт, набрасывает что-то похожее на пару полосок неудачно потёкшей туши с одного глаза, и со спокойной совестью откладывает рисунок в сторону.       Может, ещё объявятся. Ну а если что, то для случайных зарисовок у него всегда есть книга для подобных закладок в библиотеке — местные всегда знают, где себя найти.

***

      — Дайн, так ты купил нам сидр?       — Давай не будем об этом...