is nowhere to be found

      Страна — от слова «странность» по определению, думает Люмин, подбирая свободной рукой волочащийся за ней шлейф платья. Ступени слишком мелкие и плотные — каждый шаг похож на чечётку, которой она добирается до королевского дворца. Извращённое чувство прекрасного у монархов, судя по всему, передавалось по наследству — ведь как ещё объяснить то, что десятки спешащих на очередной поклон гостей охраняют огромные роботы, освещающие своими единственными глазами так же ярко, как если бы учёные вмонтировали им в металлические головы по солнцу.       Люмин скучает по своей короткой юбке, удобным сапогам и возможности делать всё, что ей заблагорассудится — она семенит в неудобных туфлях мимо вытянувшейся стражи, и вместо прохладной суеты вечера её облепляет душный шум бальной залы. Люмин высматривает среди разодетых гостей — ещё один мир с павлиньими нарядами в её копилку магнитов на холодильник, как она сказала бы пару путешествий тому назад, — хотя бы одно едва знакомое ей лицо, но терпит поражение и ловко снимает фужер с каким-то напитком с подноса мимо проносящегося официанта.       Не то, чтобы она знала здесь многих — проще перечислить по пальцам руки тех, с кем она могла бы перекинуться парой слов из только что её едва вставшего на ноги хаэнрийского, так что можно считать чудом, что только благодаря напускной самоуверенности и пышному бело-синему платью её не принимают за самозванку и не вышвыривают за огромные, обитые неизвестными ей из железа сюжетами, ворота. На вкус добыча непривычна, кусает язык апельсином, слишком горьким и острым для сока, поэтому одна из возможностей открыть в себе коммуникативные навыки через подпитие автоматически снимается с повестки дня.       Сама её затея — практически ворваться на приём, имея на руках только одно отрывистое видение, что всё в скором времени пойдёт к чёртовой матери; одно приглашение, полученное от королевской стражи, увидевшей, как она, не успев убрать свои крылья, помогла какому-то бедолаге скорее от скуки, а не по доброте душевной, и одно платье, оплаченное благодарностью этого самого бедолаги, — была скорее изощрённым способом самоубиться как уверенному в себе человеку этим вечером. «Что, просто придёшь к их королю, и скажешь, что боги хотят подорвать всю их лавочку?» — морщится Люмин, даже не замечая, как апельсин снова щиплет ей язык, — «отличный план. надёжный, как всё, что ты когда-либо делала».       Если бы рядом с ней был брат, то, может, игра бы и стоила свеч — коммуникативность и способность решать проблемы через рот всё-таки досталась её близнецу. Её же умение махать мечом и искусно делать сабраж вряд ли бы впечатлили короля прямо сейчас, но Эзер был далеко — настолько, что она даже своим восьмым сестринским чувством не представляла, где, — поэтому проблему приходится разруливать ей.       Она лавирует среди наполняющейся людьми залы, рассеянно кивает улыбающимся ей гостям и старается сторониться стоящей по струнке стражи, которая, кажется, была приклеена по периметру дворца, как солдатики в кукольном доме. Спасибо, что они в шлемах — ей достаточно и так сотни пялящихся на неё глаз — Люмин тянется поставить на какой-то столик уже пустой бокал, но её толкают, и именно эта доставшаяся ей по наследству от забытого ею родителя фантастическая координация спасает хрусталь от превращения в тысячу кусочков. Увернувшись от ещё одной из ниоткуда взявшейся фигуры, она всё-таки ставит бокал на место, но третий человек, неизвестно куда спешащий, увлекает её за собой. Люмин не знает, что происходит, когда волна пестроты нарядов и грозящих выбить глаза острых уголков шляпок выносит её в середину зала. как по волшебству («и закону подлости», мрачно думает она, хватаясь за подол платья) — откуда-то сверху грохочет музыка, и каждая тварь находит свою пару.       Люмин думает про Эзера — тот бы точно посмеялся, застав её в такой ситуации. Она ненавидела танцевать, предпочитая этому более полезное тактическое наблюдение с галёрки социофобов, но брата здесь не было, упомянутой галёрки — тоже, ей остаётся только подчиниться тяжёлому приказу скрипок и раскатистым угрозам литавр.       Она улыбается, пытаясь копировать странные движения, похожие на вальс, но от притворного веселья толку мало, когда ты ничего не знаешь и стоишь посреди залы. Люмин отчаянно высматривает родную златовласую макушку в последней попытке игнорировать реальность и закрывает глаза, напоминая себе мантру, что через двести лет здесь её никто и не вспомнит.       Здесь некому будет вспоминать её случайно получившийся позор, потому что совсем скоро всё взлетит на воздух и окрасится в лавовый цвет несчастья, криков и крови, будет гореть, пока не остынет гнев злопамятных богов. Некому будет прийти на помощь и подать руку, пока толпа напомаженных аристократов танцует свой проклятый танец.       «Меня здесь не будет», — напоминает себе она и открывает глаза. Люмин видит протянутую ей ладонь — единственная статика посреди калейдоскопа кружащихся юбок, — и думает, что это шутка. Высокий мужчина, одетый в белоснежную форму гвардейца, кажется, как будто сошёл с негатива окружающей картинки, забыв по пути шлем, но, кажется, не обращает внимания на её замешательство и руку не убирает: «миледи», различает она после его поклона.       Люмин хватает сообразительности кивнуть в ответ, покачать головой и показать на свою юбку — «я не танцую», шепчут её губы, но гвардеец непонимающе переводит взгляд с неё на мельтешащие вокруг волчки пар. Она пожимает плечами — «так получилось», но, кажется, это было слабым оправданием, когда гвардеец снова предлагает ей свою руку.       «Доверьтесь мне», говорит он взглядом, и спустя пару тактов, которые длится их разговор, Люмин решается. Её же «здесь не будет», и когда незнакомец подхватывает её за талию — даже чересчур сильно, — она втихомолку думает про то, как жаль, что здесь нет её брата. Её ноги отрываются от земли, и танец начинает получаться сам собой — Люмин откровенно таращится на своего партнёра, который, казалось, не обращает даже внимания на эту незначительную деталь, мол, подумаешь, несколько десятков килограммов висят на руках уже пару минут, — то даже проникается и начинает вслушиваться в звенящие трубы.       Наверное, даже хорошо, что её брата здесь нет. Наверное, хорошо, что здесь никто её и не вспомнит — особенно человек, пришедший ей на помощь, но мысль обрывается вместе с мелодией, и её ступни наконец-то касаются пола.       Гвардеец — рыцарь, думает Люмин, и уголки её губ слегка дёргаются вверх, — аккуратно кланяется ей, ставя точку, и она делает подобие подсмотренного реверанса в ответ. Нарушать правила приличия весело, но свой лимит она исчерпала, и, пожалуй, приходит время исчезнуть со страниц этой так и не написанной истории — она открывает рот, чтобы попрощаться, но её опережают на какую-то долю секунды.       — Я вас искал, — говорит рыцарь. У рыцаря, внезапно понимает она, ярко-синие, как полуденное чистое небо, глаза, абсолютно не тронутая солнцем кожа и въевшаяся во взгляд напряжённая усталость.       — И вы нашли, — язык двигается быстрее, чем шестерёнки в голове, и словарный запас для прощаний быстро переходит на новые рельсы — неужели?..       — Вы же та самая bevingete? — спрашивает он, и, окинув взглядом залу, берёт под локоть и уводит её в сторону — новая лавина желающих потанцевать вместе с отдохнувшими скрипками заполняет всё окружающее пространство, и Люмин благодарна за то, что ей помогают избежать снова этой чести.       Она не рискует повторить сказанное им незнакомое слово, поэтому просто кивает, решив выбрать течение, которое её понесёт сейчас, и рыцарь, кажется, выдыхает с облегчением.       — Вас ждёт наш король, — говорит он, и весь туман от алкоголя, стыд и скопившаяся с самого её прибытия в Хаэнрию досада испаряются как по щелчку пальцев.       Эта страна была «странной» по определению, думает она, ведь если её желания исполняются здесь тогда, когда о них думаешь, то в эту самую секунду она хочет, чтобы эта история, где всё хотя бы единственный раз будет хорошо, всё-таки была написана.       Люмин улыбается и обвивает его локоть, мол, ведите меня — Люмин ещё не знает, что только что набросала целый её пролог.