Под кожей

***

      Джисону казалось, что признаваться в своей ориентации постороннему всё равно, что сделать прыжок в пропасть. Исход всегда разный: либо разбиваешься, либо наносишь себе неизлечимые травмы на всю жизнь. Признаться одному, стиснув зубы, уже поступок… Признавшись, второму, можно ощутить себя победителем. Ибо, на душе становиться легче, а от осознания того, что о другой части тебя знает ещё кто-то - можно ощутить за спиной крылья. Но он это сделал. Каждый шаг на пути к дому Чана, было напоминанием о том, что это был и его дом тоже. Потому-то он чувствовал некую окрылённость… Чанбин поддерживал его частыми встречами и беседами, став ему настоящим другом за месяцы кардинальных изменений его новой личности. Все уже убедились в том, что перемены заставляют чувствовать себя живым. Обновлённой версией себя. Джисон кардинально меняет себя, свою жизнь, благодаря, хорошему специалисту, которого считает своей семьёй. Но до того, как дойти до конца пути, говорят ведь, что, «чтобы стать бабочкой, гусеница должна побывать куколкой, хотя ей этого совершенно не хочется»…       Придя домой, он уловил приятный запах специй, пропитавших курицу. Чан готовил ужин, что-то напевал себе под нос, это и заставило Хана улыбнуться.       — Привет, — поздоровался прямо на входе Джисон. Чан не ожидав, заулыбался..       — Я уже заждался, — продолжая помешивать своё кулинарное произведение на плите, вопросил Бан. — Повеселился с Чанбином?       — Мы поладили, — ему морально необходимо прятать лицо, присаживаясь за стол.       — Рано или поздно ты украдёшь моего друга, — пригубив пива прямо из бутылки, высказался лестно Чан, что, на удивление вызвало приятное чувство в груди. — Он прислал мне очень длинное сообщение с предложением поужинать как-нибудь всем вместе. Сказал, что привезет настольные игры. Боже… Даже несмотря на то, что я терпеть не могу их, он каждый раз их привозит.       — Наверное, он также сказал тебе о том, о чём мы с ним говорили.       Мужчина смерил его долгим взглядом. Отрицать не стал. Всё так. Они говорили о нём за его спиной, что, как минимум, некрасиво. Но в тот момент… любопытство взяло вверх и он… сделал то, что сделал.       — Сказал лишь одну вещь, — признаётся Бан, скрестив руки на груди. — Ты глубоко несчастный ребёнок, который готов даже на безрассудство ради достижения цели.       — Может и так. Я лишь ребёнок, который знает чего он хочет, — недовольно пробурчал Джисон, вздохнув.       — Мы ведь договорись, пока ты в моём доме, мы обсуждаем всё что происходит.       — Но о воспитании и речи не шло. Просто помни, что ты не можешь заменить мне отца, — хмурится юноша, переполняясь эмоциями. — Более того, я не хочу быть тем, кем меня хотят видеть. Все только и твердили: "будь мужчиной"... Да что вообще значит быть мужчиной? Вкалывать до потери сознания в какой-нибудь фирме, в свободное время бухать и дрочить на порнушку, если не получается найти женщину?!       — Нет. Это, значит, брать ответственность за свои поступки… Быть сильным, когда другие слабее и нуждаются в помощи... Защищать, оказывать поддержку, и быть слабым, поскольку все мы люди.       — А-а-а, ну понятно... Миру, нужен, гребаный Спайдермен. Если честно, я всё это вижу всё в тебе. Ты надёжный, добрый и честный. Я впервые вижу кого-то настолько хорошего. Именно поэтому я не обратился ни к кому другому с просьбой — переделать меня.       Чан слушал внимательно, не перебивая.       — Мне нужен тот, кому я смогу доверить свою жизнь и тело, — продолжил Джисон, затаив дыхание. — Я хочу, чтобы именно ты помог мне с трансформацией. На это уйдут годы, поскольку я хотел бы заняться также своим ментальным здоровьем. С новой личностью я смогу наконец-то реализовать свой план мести.       — Я думал, что ты хочешь начать новую жизнь, поэтому я дал согласие на приём женских гормонов, — нахмурился мужчина. — Но… месть?!       — Парень, который отнял мою способность любить и оставил этот уродливый шрам, как в напоминание о разрушенной школьной жизни, всё ещё ходит по земле и радуется тому что тот, кто слабее него — страдает. Мои опасения подтвердились, когда я встретил... призрака из прошлого, - помрачнел Хан.       — Даже если так, как ты говоришь, то я всё равно вынужден отказаться... Это чертовски опасно. До тебя были пациенты с дефектами, которые нужно было устранить, но, полная коррекция тела… не мой профиль. Без практики я могу навредить. Не мне тебя оперировать… Более того получить на это разрешение будет сложно. За границей, в более квалифицированной клинике и оборудованием — да. Но, здесь… Прости. Я хотел бы помочь.       — Как я уже сказал, это вопрос «жизни и смерти». И, если, я не сделаю так, как задумал, боюсь, что не доживу до следующего года. Мне нужно, чтобы ты поддержал меня в этом. Кроме этого у меня больше ничего нет…       — Последнее слово всё равно за мной. Я ведь твой опекун… А теперь выходит ещё и ближайший родственник… Хоть и не по крови… — сказав это, Чан пригубил пива. — Мне не остаётся другого выбора, кроме как поддержать тебя. Наше путешествие должно начаться сию же минуту. Хотя бы с того, каким именно человеком ты хочешь стать. Не думай о поле. Важно лишь то, чего хочет сердце.       — Для начала моё сердце желает, чтобы ты называл меня моим новым именем…       Чан подошёл так близко, чтобы Хан был напротив, в нескольких сантиметрах от него.       — Тогда, может, познакомимся, заново? — предложил Чан.       — Я помню, как это было впервые, — с самой тёплой улыбкой из всех, говорит Хан. Вспоминает… Месяц, тянущий за собой январские холода, не отпуская их, показывая, что зима не намерена прощаться, а лишь готова обрушить всю силу. Всё из-за того, что он слишком долго застрял на улице поздним вечером, без эмоций, и, утратив инстинкт самосохранения, плутал по заснеженному району — шумному и богатому. За несколько добрых часов пребывания между магазинчиками и кафе, в лёгком пальто, закрывающем школьную форму, мальчик даёт ему название: «Снежная лавина». И вот, как ни странно, мальчишка забредает к первому и последнему захудалому, — он был в этом убеждён, — бару на окраине его «Снежной лавины», а на его ступенях сидел подвыпивший, как позже выяснилось за чашкой горячего кофе, год назад закончивший аспирантуру, перспективный пластический хирург и его «счастливый билет» в другую жизнь. Джисон продолжил, не переставая улыбаться воспоминаниям:       — Ты был вдрызг пьян, но, я сразу понял, что ты - мой человек.       — И всё же… я хотел бы, чтобы мы оба начали привыкать к твоему новому имени. Нет. Я обязан удостоиться чести — стать первым, кто узнает его. Однажды я просил называть меня моим корейским именем, но, теперь... я хочу, чтобы при посторонних я был твоим дядей.       — Отныне я - Хан Джимин. Человека по имени Хан Джисон больше нет... Он умер вместе с его постыдным прошлым.

***

      Полгода назад. Сеул, 2017 год.       Старшая школа Чхвель-сан.       Наши миры были слишком разные. Возможно, было бы лучше, если бы мы никогда не повстречались. Что хуже — я не жалею. Ни о страхе перед ним…       — Не вздумай киснуть раньше времени, малыш Хан, — с холодным смехом произносит предводитель трусливых задир. — Ты знаешь, что с тобой будет, если в течение получаса я не получу тобой украденное!       …ни о боли, когда он и весь мир были настроены против меня, а я был погребён в пучину унижений.       — Ну же, не смей юлить. Я же вижу, ты плохо стараешься, — продолжил тот всё в той же невозмутимой манере, с хитроумной ухмылкой на губах, едва ли переживая за то, что может произойти с телом, если его по принуждению держать в ледяной воде, по полудню, каждый день, по системно, часами. Измываясь, хотеть лишь того, чтобы тот, кого принижают, рыскал по дну школьного бассейна в поисках дорогих безделушек, которые, к слову, ему даром были не нужны. Но раз сказали, что он украл, значит, так и было, и ему, как провозглашённому толпой овец «виновному», придётся делать то, что велено. В этот раз — погружение в воду. Завтра их систематическим заданием может стать «радио» — жертве придётся петь для всего класса в независимости от его желаний, а ещё через день… Хотя какое кому дело, что взбредёт богатеньким отпрыскам в их скучающие умы. Им хватает того развлечения, что есть на данный момент, а посему никогда не знаешь, что заставят сделать «помеченных».       — Это был не я, вы же знаете! — дрожащим голосом, с жалобой выдавливает из себя Джисон, примкнув телом к стенкам бассейна. Сверху вниз на него глазела целая толпа зевак, зачинщиков насильственных проделок и россказней и пара безжалостных, насмешливых глаз его первой, безответной любви — Ли Минхо, неразделённые чувства к которому ко всему прочему — ни что иное как стыд и позор.       — Я-то знаю, но они-то — нет, — с наигранной тревогой протягивает обидчик. Так, чтобы слышал только Джисон-и. — Иначе это не было бы так весело, — дрожь по спине ни то от мёрзлости, ни то от слов, а от его руки озирало как от кипятка. Как бы то ни было, а копна тёмных мокрых волос Хана оказалась зажата между пальцев плохого парня. — Будь послушным, продолжай-ка ты нырять… — рукой удерживает его голову под водой, в то время как Джисон пытается жадно хвататься за остатки кислорода. Топит, как ненужную зверушку, не жалея, будто безучастно, а на попытки своих дружков образумить — не реагирует. Вытаскивает его на добрые несколько секунд, чтобы рассмотреть как он корчится в ужасе:       — Такой «вафельный», как ты — не может утонуть, сам ведь хвастался в том Богом забытом классе. Давай же, прояви свою воздушность и лёгкость, театралочка. Может, тебя раздует как хренов шар и ты упорхнёшь отсюда. Или ты только перед той сукой — училкой способен на это?!       «Он ведь там задохнётся…» — доходит до его ушей не сразу.       «А мы не перегнули?»       — Хён, остынь, — набирается смелости самый отчаянный из них, и, к тому же, Феликс Ли — близкий друг Минхо, и, возможно, единственный, кого слушает этот кровопийца. Чтобы его расслышать, через не пробивающую стену «самодовольства», Хану приходиться повернуть голову и поймать удручённый взгляд. — Просто послушай. Он ведь там кони двинет, если продолжишь вот так держать там этого слизняка…       — Блять, Ликс, не знал, что ты такое ссыкло… Если вы все — бабы, валите отсюда и не путайтесь у меня под ногами. Я держу-то его с минуту. Ничего. Не подохнет… — недовольно буркнул Ли, чувствуя, как рука волей-неволей начинает затекать от напряжения, а его злость только возрастает. Только входишь во вкус, как что-то в виде злого рока вставляет палки в колёса. Ничего другого, кроме скуки, у Мина не остаётся, настроение в топку. Самовозгорание. Мучитель поднимает голову своей жертвы, оттягивая за мокрые волосы, позволяя ему наконец-то вдохнуть полной грудью желанный воздух. Кашляя, Джисон сдерживал горячую солёную жидкость, выступившую в уголках глаз, также как удушающий ком в горле. Рубашка и боксеры, в которых его оставили, заставив снять брюки, прилипли к телу и стали похожи на тряпочные куски.       — Не обольщайся. Я вытащил твою задницу не потому что мне стало тебя жаль, — поднявшись с корточек на ноги, поясняет Минхо, смотря глаза в глаза Хан Джисона. Добавляет с некоторым разочарованием, покосившись на расслабившегося друга:       — Просто кое-кто очень размяк. Мин всерьёз задумывается о словах Феликса и над тем, почему он всё никак не может отделаться от назойливого желания насолить слабаку — Джисону. Но вместо правильного ответа находит для себя самый простой и причудливый… «Такие слизняки как Хан Джисон просто должны ползать себе, никого не трогать, и всегда быть на подхвате. Мало ли, пить захочется, а он — тут как тут, в посыльных, с бутылкой воды».       — Ну? — вопрошает Ли с приторной улыбкой и смотрит подолгу в его мокрое лицо. — Нашёл хоть что-нибудь?       — Нет… — признался Хан, кусая нижнюю губу до кровяных порезов.       — Почему?       — Потому что…там ничего нет…ведь так? — произнёс хрипло, восстанавливая дыхания. — Тебе просто до смерти хочется наказать меня за мои чувства… — Джисон смотрит безумно, почти отчаянно, думает: «Ну же, бей, как ты любишь, без жалости, до одури, чтобы я снова лицом к полу и мыслей рой в голове. Ну же, выбей из меня эту дурь, сделай нормальным, удобным для тебя. Заставь разлюбить». И Мин бьёт, рычит, сквозь стиснутые зубы, насколько противны ему педики. Хан не отвечает. Понимает.       — Мин! Прекрати! Уже преподов позвали… Надо валить! — окликнул его Феликс в попытке остановить. Но парень как помешался. Сев на беднягу, зажал ему ноги правым коленом, бил по лицу, пока тот пытался его отпихнуть от себя слабенькими замахами рук.       Игнорирует, без единой складочки на лбу, даже начало казаться, будто страх Минхо не ведом. Всё также непреклонно сидел на своём заклятом враге.       — Ты совсем что-ли страх потерял, гадёныш?! — прошипел гневно в избитое им лицо. Держит за шиворот мокрой рубашки Хана, пытаясь подчинить себе не только его, но и свою спесь:        — Чувства? Ты что себе надумал там? Думаешь, что я — как голубок буду ходить и думать о какой-то там вшивой влюблённости, которая нормальному парню даром не нужна? — улыбается нервно, чувствуя, как последние здравые вещи разубеждают его от проявления физической жестокости.       Джисон-и учили с самого детства, как если бы это было девизом семьи, точно как в книге: «Любовь может появляться только в условиях свободы и никогда по принуждению», и однажды, когда он будет смелее, скажет это тому, кого любит несмотря на боль, разлуку и страхи. Пока что, глядя вот так, снизу, на «предмет обожания», он чувствует только угрозу его прав как личности, но ему совсем не противно чувствовать удар за ударом своего любимого мальчика, даже если он никогда и не признается в своём подлинном отношении к нему.       — А что такого? — задыхаясь от слёз и пульсирующей боли на травмированных участках, где выступали тёмно-фиолетовые синяки, произнёс Джисон-и. — Я ведь тоже человек, Мин-мин.        — Не зови, блять, меня так, если не хочешь получить добавки. — Не скрывая раздражение, скалится парень, слезает с Хана и для приличия хватает за руку, чтобы тот смог подняться на ноги после нанесённых увечий. Всё ради того, чтобы не схлопотать выговор. Поправляя галстук, Минхо вышел из зала, а за ним и ученики потихоньку начали расходиться, как ни в чём не бывало. Все, кроме Феликса Ли. Ему, как никому другому, известно, как тяжело жить, когда ты в самом низу, когда некому тебя защитить и поддержать, особенно, если нет соратников намного сильнее и демократичнее в системе иерархического строя. Дети убивают друг друга каждый день, чёрт возьми, всегда так было. Они воюют с друг другом не только из-за чего-то конкретного, но и за малое. Кто-то втянут в эту войну, кто-то находится в самом эпицентре и делится на «тех, кто травит» и «тех, кого травят».       Ликс замешкался. Ему хотелось хоть что-то сделать. Добивать слабых было не в его природе и, быть может, не ради этого бедного паренька, то ради себя — он проявит сострадание.       — Вот, возьми. — Вытащив из своего кармана брюк платок, Ли протягивает вещь Хану. —У тебя кровь из носа идёт.       Ему это не нужно. Разве не понятно?       — Отвали, — яростно выплёвывает, поспешно пытаясь пройти мимо него и ринуться к выходу, но его сильная рука преграждает ему путь.       — Испачкаешь тут всё, принцесска, а другим по-твоему за тобой убирать? — Хитро улыбаясь, говорит Ликс и самовольно прикладывает к перепачканному лицу платок. — Можешь не возвращать.       — Почему?       — Потому что это — мерзко, — брезгливые возмущения Феликса превращаются в комичность. — Мне твоя «зараза» ни к чему. У меня этих платков как тампонов у девок, во время «этих дел», целая дюжина!       — Нет… Я не о том… Почему помогаешь?       — Так это не помощь, дружочек! — спохватился Ликс, смеясь, «раздразнивая» смущением веснушки на лице. Что этому мальчишке с того, что он ответит честно? Да и кто бы поверил, что такой мерзавец, всюду следующий за «королём» школы, захотел помочь кому-то вроде него… жалкому хиляку, так к тому же, по откровенным слухам, мужской подстилке? Скептический взгляд, брошенный Хану, заставляет Феликса думать, что каждое его слово звучит больше как шутка и воспринимать его всерьёз все равно, что шута. И это несколько раздражает, даже такого как Ликс.       — Мне всё равно, что это, — вымученно улыбаясь, признается в постыдном Джисон. — За последний год, мне впервые дали что-то, что не связано с испорченными объедками и седативным. Я благодарен.       — Говорю тебе, ты ошибаешься. Будем считать это благотворительностью.— С серьёзным выражением парирует блондин. хотя в глубине души он правда рад, что мог сделать хотя бы что-то, что не вызывает отвращения у окружающих и себя в том числе. И всё же, как ни крути, «плохиш» никуда не денется за один хороший поступок и уж тем более за день.       Уроки закончились, школа начала пустеть, а от инцидента у бассейна все успели отойти после трёх последних занятий. Всё вернулось в мирное русло. Для всех, кроме пострадавшего Джисона. Раздобыв в старом пустующем ящичке ученика, некогда точно также как и он переживавшего издевательства и преследование, спортивную форму, Джи переоделся, сохраняя остатки самообладания. Ему нужно было дотянуть до окончания дня, чтоб в конец не дойти до ручки. Правда была в том, что завтра всё начнется с того же места, с которого он боролся за кислород. Быть может, его не заставят чертыхаться в воде, но обязательно придумают какой-нибудь безумный квест.       Минхо был прав только в одном: Хану нравится возвращаться в заброшенный класс. Сидеть там, подолгу, в солнечные дни и наслаждаться пластинками с классической музыкой, из кем-то выброшенного стерео-проигрывателя, представляя, как он, взрослым, играет театральные постановки перед огромным залом, грим наносит ему профессиональный визажист, а должность его наставницы, спустя долгие годы дружбы, занимает учительница литературы. В будущем, если бы его мечта стать известным актёром исполнилась, они могли бы встречаться в каком-нибудь ресторанчике за обедом, делиться новостями и радостью от работы, которую любят и делают настолько хорошо, что те, кто над ними насмехался, давились желчью, глядя на их подъем. В дождливые, пасмурные, навивающие тоску и горечь дни Джисон сидел в том классе и вместо того, чтобы думать о том, что происходит за его пределами, слушает истории учительницы о своих ушедших студенческих временах, карьере в актёрском, которая так и не задалась, как ни старалась.       Парень выудил из маленького кармана рюкзака телефон, разблокировал его лёгким касанием пальца… Нет, ему хотелось бы, чтобы это было так, чтобы в его жизни всё было легко и доступно, а вместо пароля был пустой экран, но нет — шестизначная цифра, белый фон с белыми наушниками и английским стихом на горящем экране, а разблокировав прямой переход на меню с различными приложениями, один из которых GPS — активнее всех прочих, так, на экстренный случай, а, если посмотреть на заставку, то через подоплёку ненависти к одному человеку, как и через защитное стекло — двое парней улыбающихся друг другу обнимались тогда, в тот момент, когда кто-то из их окружения не сделал тайный снимок, проникнувшись атмосферой духовной близости за прогулкой по городу. Этими двумя были Минхо и Джисон.       Дверь скрипнула. А в ней, к его огромному несчастью, показался упомянутый чёрт. Вошёл, и, оглядевшись, закрыл её за собой изнутри.       — Я знал, что найду тебя в этой дыре, — брезгливо оттряхнув ладони от пыли, Ли засунул руки в карманы брюк и вальяжно прошёлся по классу. — Тут всегда так тускло или только по четвергам? — смеясь, парень всё ближе и ближе подходит к Джисону и останавливается в нескольких миллиметрах от его лица.       — Чего ты хочешь?       — Не знаю, — Мин выпаливает громко, почернев от своей противоречивости. — пока шёл, думал, что мог бы сделать с тобой всё что захочу и об этом даже никто не узнает.       — С чего ты взял, что я никому не расскажу? — дрожащим голосом, вопрошает Хан, получая в ответ сдавленный едкий смешок.       — Ты даже до толчка добежать не в состоянии в приступе паники… Чуть что — сразу рвёт… Что уж говорить о доносе! — плюётся едким заключением, шаг за шагом становясь всё ближе к своей «цели». Джисон нерешительно отступает назад на пару шагов, не глядя натыкаясь на углы парт. — Если бы ты хотел, давно бы уже нажаловался. Да только духу не хватает. Знаешь, прекрасно, что учителя побесятся немного, побеседуют с нами, возьмут «на лапу» и замнут, а от тебя мокрого места не останется. Пустое это, твой статус ниже моего. Твой отец — журналист, мать — художница, и запихнули тебя в эту школу только потому что моя семья была щедра. Услуга за услугу. А мой отец редко делает такие подарки.        «любовь не будет моим спасением» — внутренний голос, эхом отзывается в его голове, и, несмотря на боль, Джисон прислушивается, весьма осознанно пихает в грудь, отталкивая от себя Минхо, от чего тот оступается, но не падает, удержавшись за стулья.       — Откуда ты знаешь, что делали мои родители, чтобы выжить и дать мне то, что есть у меня сейчас? — тон Хана огрубел, стал жестче, чувствуя, как кровь по венам закипает и опаляет каждый орган, каждую мышцу и клетку. — Как смеешь говорить мне всё это? Мы были близки. Признай, были же! Быть может, я — единственный, кто, два с половиной года всегда был на твоей стороне, Минхо. Я был единственным другом, который переживал за тебя, заботился и любил, беспокоился о тебе когда ты болел, верил в тебя во время игры в футбол и любил… Любил так сильно, что готов был умереть за это! Богом клянусь, Мин, я говорю правду… И пусть меня поразит молния прямо на этом месте, если это — ложь.       — Может, в этом и есть проблема… В твоей так называемой «любви?» — Мин усмехается, с вымученным оскалом и подавляемым чувством вины, которое, как не пытайся, не скрыть за прочной оградой. — Я никогда не говорил, что она мне нужна. Ни разу, мать твою! — голос срывается на крик, до хрипоты, сбивчивого дыхания и напряженных пальцев, сжимающих шиворот футболки напуганного Хана. Его методы становятся изощрёнными: руки оказались под белой тканью, спускаясь всё ниже к его спортивным штанам, оттягивая нижнее бельё и сжимая ягодицы в ладонях, отчего у Джисона перехватывает дыхание. С его губ слетает кроткий вздох:       — Вот чего тебе на самом деле хочется, — хрипло произносит над ухом, ухмыляясь, и прижавшись к нему крепче. Оценивающе оглядывает сверху вниз, будто сканируя, похотливым взглядом, отчего все внутри Хана переворачивается. Мин одним рывком стягивает с него футболку и собственническим жестом кладёт руки на его шею, притягивая и целуя с требованием — «подчиниться его страсти». Парни нависают над партой. Ли властно заводит руки Хана за спину, чтобы тот не смог его оттолкнуть… А хочет ли он этого вообще?! Как и любой другой по уши влюблённый, по глупости растаял от одного касания. А Минхо этим умело пользуется. Знает, на что надавить, сказать и сделать. Ему в радость использовать слабости людей, чтобы почувствовать своё превосходство, потому-то целует туда, куда нравиться его «цели», касается там, где ещё никто не осмеливался.       — Ты похоже и правда ловишь с этого кайф, — дразнит его вновь, закончив целовать шею, оставляя небольшие укусы, тут же показавшиеся в виде розовато-фиолетовых пятен. — будь я под «фенази», меня завёл бы твой вид подо мной. Ты всегда был таким хорошеньким… — волосы начинают лезть ему на глаза и он проводит по ним, зачесывая назад, словно производя секундный ритуал «заворожения» над Ханом. — Если правда любишь, почему бы тебе не доказать это?       — Что?       — Ты мог бы сделать мне чертовски приятно, если бы хотел… — Ли улыбается, а Хан продолжает недоумевать. — Ну что ты как маленький?! Сам знаешь, я не смогу быть с тем, кто не может сделать простой минет! — закатывая глаза, выдаёт с невозмутимостью, шокируя друга. — Для тебя… ведь это не проблема?       Джисон опускается на колени, его взгляд поднят и опускается только тогда, когда его дрожащие пальцы находят ширинку на брюках Минхо. Он колеблется, ведь это — его первый опыт. И даже если бы мог, не разглядел бы скрытый умысел за его сладкими речами, не поймал бы его за тем, что он втайне устанавливает экшн-камеру за его спиной. Хан слишком ослеплён, доверчив и немного наивен в силу возраста.       Берёт в рот неумело, пряча зубы, вводит головку его члена поглубже, отчего слышит протяжный стон и ощущает мягкое поглаживание по своей голове. Минхо зарывает свои пальцы ему в волосы, грубо оттягивает, блаженно откидывая голову назад, и прикрыв глаза. Джисон напряжён и слегка растерян, задаваясь вопросом: «…делает ли он всё правильно?»

***

      Уже которую ночь Хан не спит. Прячась под одеялом, бессонно листает ленту в ожидании постов в общей беседе класса, как если бы от этого зависела его жизнь. Не смыкал глаз в паранойе, зная, что когда-нибудь наступит тот день, тот излюбленный «золотой» час школьной элиты, когда всё у их жертв идёт под откос и они официально становятся «вещью». Он, как ни в чём ни бывало, посещает уроки, периодически засыпая во время прогона экзаменационных заданий. Хан просыпает даже урок литературы, который любит больше всех.       Дошло до того, что Джисон начал ходить бесцельно, игнорируя всё, что вокруг него. Лицо его было бледно и изящно, и могло бы считаться красивым в своей меланхолии. Однако глаза его, не имевшие зрачков и подернутые белесой дымкой, и изломанные темные линии, тянущиеся от шеи к лицу, превращали меланхолию в устрашающую мрачность. Полы и рукава его одежды были изорваны в лохмотья, обнажая такие же пепельные, в цвет лица, щиколотки и запястья.       Джисон встаёт к утру воскресенья, в голову поступает сигнал «встать к четырём часам и тридцати минутам». На носочках проходит по тёмному коридору дома, в то время как домочадцы мирно спят и не подозревают о его болезненности. Подходит к зеркалу, раскрасневшиеся глаза и лицо становятся мокрыми от воды. Чувствует желание. Горит в груди и сердце выбивает ритм. Быстро, до боли. В то же время, Хан в ужасе. Ему предстоит вновь, через сутки, быть в том Аду, с тяжёлым сердцем бродить по коридору школы, словно призраку, обходить стороной, но и тайком порой смотреть на своего обидчика со стороны. Также преобладает непреодолимое, всепоглощающее влечение, до сбитого дыхания и непроизвольной грубости, к онанированию. Нерешительно касается себя, приспустив спортивные шорты, едва скрывающие его худощавость, и запуская руку в паховую зону. Смотрит на себя как на незнакомца и дотрагивается мягко до своего члена. Двигает рукой, чувствуя, как его половой орган пульсирует, и держит в голове лишь его образ… Тонкие розовые губки цвета вишни, белоснежная кожа и дерзкий взгляд. Его невинный образ обманчив...       Ему известно, что онанизм — как способ разрядки и стимуляции эрогенных зон, которые ему так нужны.       Хан не впервые мастурбировать в сладострастии, но не чувствуя возможности быть рядом с Минхо, касаться безнаказанно. Эгоистично желать его себе.       Проснулась и потребность в теплых объятьях, горячих поцелуях и пылающих огнем касаниях. Но вместе с этим, чувствует холод мыслей, грусть. Прикрыв глаза, представляет его и не видит ничего. Стекло заволокло инеем при близком контакте с прижатой щекой и горячим дыханием, создавая на поверхности зеркала испарину.       Слова Ли Минхо застряли в памяти прочно. Они заставляют его ускорить темп самоудовлетворения: «…Смотри, как я рушу твою жизнь, — своим басистым голосом говорит он, вертя в руке маленькую камеру, которой был заснят момент их близости. Тот самый, где Джисон-и унижается как дешёвая шлюшка, отсасывая у своего абьюзера. — Просто подожди, когда я солью видео, где виден твой грязный ротик. Будь уверен, ты пожалеешь, что унизил меня при всех своим признанием».       У него трясутся ноги в полусогнутом положении, сердце стучит как сумасшедшее, ведь при приближении оргазма обнажает головку полностью, до самого предела, максимально оттянув крайнюю плоть. Воспалившиеся глаза от недосыпа полузакрыты, дыхание сбивчиво… Кончает на белый кафель, оставляя на полу белёсую жидкость. Хан опустошён, загнан в пропащую яму собственных ошибок. Голос срывается на щенячий скулёж, полный ужаса и ярости. «Почему я?» — задаётся вопросом мысленно, как в бреду. — «Зачем он продолжает меня мучить? Разве можно так поступать с человеком, которому доверял свои секреты и мечты?»       «Почему в этой жизни я должен был родиться парнем?»

***

      Для того, чтобы причинить кому-то боль, Мину необязательно вредить физически. Этому гламурному подонку достаточно простого взгляда и жеста, чтобы дать понять человеку что тот ему неприятен. Всё зависит от настроения. Если ему что-то взбредёт в голову, он это просто не оставит и не успокоиться пока не доведёт начатое до конца. Он слишком умён, чтобы руководствоваться одними эмоциями. Минхо действует осторожно, стараясь не привлекать к себе пристального внимания взрослых. У него цель — поддерживать власть, главенство. И кто же знал, что тот, кто больше всех его поддерживал, оставался на одной стороне и заботился о нём, станет очередной «мишенью». Всё пошло не так как должно было быть. Он и Джисон — как магниты, куда один - туда и второй, две стороны одной старинной медали, и без этого притяжения всё вокруг будто теряет свой смысл. С их разрыва, если его можно так назвать, мир окрасился в серый. Как если бы они были единственными влюблёнными на этой земле. Но нет. Он даже не пытался рассматривать Хана как своего парня. Ему больше близка модель отношений между мужчиной и женщиной, созависимость как вариация, когда один человек живет интересами и потребностям другого, постоянно пытается угодить ему. При наглядном примере взрослых, которые живут вместе уже больше пяти лет, разделяя обязанности, то чаще всего проскальзывает эта «кормушка». Один зависим от другого. Женщина за мужчиной. Разумеется, если она не карьеристка, пытающаяся угнаться за заслугами мужа. Мин живёт в такой семье, где мужчина - добытчик, а мать — домохозяйка, которой не требуется работать, и это нормально. Ему смехотворно думать, что у него будет как-то иначе. Он отталкивается от этой модели и, если связь с мужчиной как-то бы смогла помешать его идеологии, то ему давно бы опротивел этот человек, не говоря о том, что стать спутником того, кто по силе ему не уступает и мог бы подавить его эго.       Нет, такие отношения не для него.       И Хан Джисон не для такого как он.        Ещё одна вещь, которая отдаляет их друг от друга… Окружение. Мин - душа компании детишек из богатых семей, каждый из которых прекрасно знает, сколько «золотых слитков» хранятся в сейфах их папаш, сколько машин в их подземном гараже и сколько карманных расходов, быть может, даже личных кредиток, есть у них в кошельках. А Хан лишь песчинка в огромном аквариуме акул, замкнут и скрытен, придерживаясь золотого понятия: «один хороший и надёжный друг лучше ста знакомых, готовых подгадить тебе жизнь».       Долгое время Хан думал так о Минхо. Что он больше чем достоин, чтобы о нём заботились, ведь с первого дня средней школы и по её окончании, они были не разлей вода. Лучшими друзьями на всю жизнь!       В старшей школе всё как-будто переменилось, и то, что когда-то было важным для них и спасало их дружбу — исчезло. Ли больше не был его второй половинкой, которая подавляла его сумасбродство и сохраняла в нём доброту и порядок в голове. Примкнув к компании богатых ублюдков, его как подменили. Упрямая гордость слепца изменила Мина, а «хождение по головам» стало чем-то обыденным.        Джисон теперь возвращается со школы один, с осознанием того, что его ни во что не ставят, а голос - это просто пустой стон, в нем нет той волчьей стаи, но кто тогда живет в нём? Куда деваться от таких бедствий? Кем он станет? Ему даже похуй, что он никому не нравится, мнение Минхо о нём было куда важнее пустых придирок к его простодушию и безразличию к этой детской погоне «права лидерства». Повышать тон в ярых криках — «истерика» — его второе имя, хочется, наконец, выплюнуть ему в лицо парочку ласковых: «Сука, да! Не послужил, ничего не умею, меня бросает в дрожь, разрываюсь на части, пойми же! Больше не смей приходить. Жалеть не стану!» Вот только ничего не развяжется, если будем кричать как прокаженные, бросившись с кулаками, и над Ли Минхо, то есть, «раем». Пролитие крови из-за того, что кое-кто не сдержал обещание: «всегда быть рядом», их головы будут наполнены лавой.       «Лава навсегда оставит след на берегу океана, но вода ведь тоже помнит всё».       Минхо отчаянно хочется стереть его из своей гребаной черепушки, раз и навсегда. Он пообещал себе, что, когда будет приходить к своей подруге, не будет чувствовать и грамма вины, что, когда наступит следующий понедельник, то есть, со следующей недели, то ему будет совершенно параллельно, кого он каждый день ставит на колени, кого топит и подвергает унижениям. И всё бы хорошо, но только «отключает» мозг перед каким-нибудь слюнтяем или никчёмным ботаником, которых он хуесосит уже не первый год с дружками— голова тут же проясняется!       Но стоит появиться в его поле зрения Джисону, Минхо даёт по шарам, сносит крышу. От этого и хочется только одного - врезать ему, чтобы он перестал делать вид, будто дрочит на книжки и наконец сделал ему приятно…       Этим ранним утром, в воскресенье, приблизительно к десяти утра, заявив родакам, что тот будет заниматься учёбой у Феликса, берёт у отца личного водителя и, как ни в чём ни бывало, доезжает до района, где живет Ликс. После, освобождая машину, отпускает слугу от обязанности сопровождения, а сам преспокойно добирается до ближайшего метро… Разумеется, «намерение позаниматься с Ликсом» было лишь отговоркой. И нужно ему совершенно в другое место. В доме на пятом этаже, в самом дряблом районе старого города, в районе, в котором не живут, потому что хотят. Живут из нужды, доедая последнее в битой посуде. Сегодня в квартире пятьдесят четыре Мину «посчастливилось» окунуться в расслабляющую атмосферу прокуренного гадюшника.       Итак, Ли перед старенькой дверью, в которую требовательно стучит и дожидается, когда хозяйка крохотного пристанища высунет гриву волнистых длинных волос и захлопает крашенными глазами с цветными стрелочками.       — Котик, это ты! — просияв, взвизгнула радостно, повисла на шее, обхватывая ногами его талию, крепко прижавшись сквозь облегающий топлес к его грудной клетке.       — Соён, задушишь, — похлопав по спине, прохрипел он. Девушка поднимает голову, чтобы примкнуть к его губам и страстно впиться.       — Пойдем покурим? — предлагает ему его подружка, с которой он время от времени спит, делится переживаниями и вообще накипевшим, еле улыбаясь.       —Угостишь? — он хищно ухмыляется. — Я давно бросил.       Соён не надо просить быть рядом дважды, она сама этого хочет. Увидела она Минхо на одной из вечеринок Ликса в загородном домике его семьи, танцующего с бутылкой дешёвого пенистого и поющего во всё горло, будто копы не выносили всего минут двадцать назад их дверь. Он показался отчаянным, живым и очень грустным, — это читалось в глазах.       Они идут вместе на балкон, больше ради приличия, нежели от того, что заботятся о благополучии квартиры. Тут уже все насквозь пропахло дымом её ментоловых и бедностью. Беречь нечего.       — Разве ты не перешёл на электронные? — удивлённо похлопала глазами, но, при виде задумчивой мины любовничка, быстро отмахивается:       — Хотя, Бог с ним, с тобой поделюсь своим неприкосновенным запасом. — Соён улыбается и достаёт из кармана, ей не по размеру огромной джинсовой куртки, пачку сигарет.       — Последняя, — говорит она с горечью в голосе, понимая, что ещё утром там было три, возможно, этот запас не такой уж и неприкосновенный. Протягивает сигарету Минхо, как самое драгоценное, что у неё было.       — Спасибо, милая, — довольно улыбается, и, вставив между зубов, прикуривает, жадно затягивается. Смотрит на свою барышню подолгу: на то, как её волосы развиваются по ветру, как образуется складочка на лбу, когда она морщится от холода и улыбается ему, когда ловит на себе его заинтересованный взгляд, полный вожделения. Красивая…       — Как на счёт доставки? — спрашивает она, чмокнув его в губы, а он целует в ответ. — Я такая голодная. Всю ночь корпела над домашкой!       — Знаю я тебя, — он гадко усмехается, будто бы распознав её ложь. — Небось с приставкой в руках заснула. Ладно. Бери мой телефон, заказывай.       Секундная стрелка неумолимо совершает новый оборот. Как бы ни хотелось, но время движется, не останавливаясь, заставляя тело изнашиваться, а сердце черстветь.       — Котик, что это у тебя тут? Видео? — смотря в экран, предполагает девушка. И что-то, как по щелчку пальца, заставляет Минхо замешкаться, потерять голос. Джисон на коленях, смотрит так нежно, и похотливо одновременно, и глотает член... Какие-то жалкие секунды её веселит нашедший контент, но уже в другую, когда на видео начали красоваться до боли знакомые образы, все кроме него, конечно, — ей стало не до смеха. Выражение сменилось на шок. Лицо своё он не заснял, зато Хан там хорошо видно. —Мин… Может, объяснишь, что у тебя в телефоне делает гейское порно? И кто этот парень…       — А ты, блять, не ответишь — для чего тебе понадобилось моё облако? — голос сорвался на крик, поджилки на его лице начинают содрогаться, от злости трясёт, а сердце колотится от страха быть униженным.       — Не переводи на меня стрелки… Ты сам разрешил мне взять свой телефон. Псих! Дело твоё, конечно, но это, как минимум, странно — хранить у себя такое…       — Это моё дело. Вечно суёшь свой нос куда не надо. Так интересно?! — нервно ухмыляется, крутя в руке отобранный телефон. — Этот парень — никто. Просто мусор. Я так забавляюсь… Держу у себя компромат, чтобы не повадно некоторым было.       — И что ты будешь делать с ним? — её голос дрогнул. — Ну, с видео.       — Если бы не твоё любопытство, я бы, наверное, про него забыл, но теперь мне ещё больше хочется его запостить…       Вскоре улыбка потускнеет, а затем и вовсе спрячется за каменной стеной ошибок и опыта.       Секундная стрелка все так же будет двигаться вперед, не слушая мольбы, а мысли будут возвращаться назад, в те времена, когда улыбка была искренней, а душа открытой.