Под кожей

Что стоило бы чувствовать, видя себя в отражении чужих глаз, насмехающихся над тобой, а также твоим существованием? Джисон в школьном коридоре, чувствует враждебность к себе и ко всему, что он сделал или ещё сделает в будущем. Их осуждающие и лукавые косые взгляды просверливают в нём дыру, а уста плюются желчью и грязными сплетнями. Самая обсуждаемая тема у богатеньких выродков на предстоящей неделе — «нетрадиционная ориентация». Да это просто подарок свыше! Идеальная возможность отличиться… Слабым проявить себя, и ещё большую трусость, сделав какую-нибудь пакость главной жертве. Пешкам нужно больше внимания к своей персоне, то есть, занять планку повыше первичной ступени иерархического строя, а ранее подвергающиеся травле начнут выбивать себе «тёплое» местечко россказнями.       «Это ведь он на том видео?» — шёпот доходит до Хана.       «Это точно тот парень… Мерзость. Зачем такое снимать на камеру?!»        Что за глупость?! — подумал он. Почему… Почему все его обвиняют в этом?! Что такого ужасного он сделал, чтобы заслужить такое? Ему известно только одно — это всё Ли Минхо. Он продолжает превращать его жизнь в сущий ад. А ведь если так дальше бы пошло, видео могло бы попасть в массы и дойти до учителей. Не только до учащихся… От одной только мысли об этом стынет кровь в жилах, бегут мурашки и даёт о себе знать врождённая тахикардия. Джисон думает о самом худшем исходе из возможных. Что… Что ему теперь делать? Как оправдаться? И даже если придётся искать это самое оправдание, то ради чего? Хан в смятении доходит до туалета, нависнув над раковиной с прохладной водой. Пальцы дрожат, касаясь крана. В груди всё к хуям сжалось, ноги подкосились, а мимо о чём-то перешёптываясь и смеясь, проходят школьники на год помладше самого Джисона. Ему кажется, что этот смех направлен в его сторону по известной причине. Разумеется, им нет до этого никакого дела. Не все повернуты к нему горящими вилами и жаждут насолить незнакомцу из-за кучки идиотов, тем более старшекласснику. Это лишь ошибочное мнение, — «если пара человек посмотрели на тебя косо, значит, все хотят тебе зла». Эта мнительность тебя душит, — мысленно убеждает себя, потому как медленно к нему приходит осознание, но только тогда, когда эти двое проходят, никак не реагируя на него, а затем и вовсе выходят из уборной, прикрывая за собой дверь. Ему нужно успокоить дыхание, сердце и поток мыслей, стремящихся уничтожить его в пух и прах. И на то есть только один метод. Самый эффективный и посредственный… «Включить самую первую песню в своём плейлисте через наушники и размеренно дышать, как на занятии у какого-нибудь тренера». Выходит за дверь, как в открытое море с сотней особей, страшнее тигровых акул, в его наушниках тревожный рок, стимулирующий его на борьбу. Скрежетание их зубов в ухмылке, лица, перекошенные во лжи и заносчивости, как на повторе, даже в одиночку, в пустом коридоре школы, он всё ещё чувствует их взгляд на себе. Парализуют как медузы, в этом кишащем хищниками море. Он всего-навсего маленькая рыбёшка, которая пытается адаптироваться, и будь у него панцирь, он бы подклеивал отколотые места, чтобы снова зарыться с головой, как страус зарывает свою в песке. Так ему легче. — Малыш-Хан! — от наигранного тона Ким Сынмина у Хана сводит живот. Даже через музыку слышен голос одного из приятелей Минхо. Джисон останавливается посередине класса, успев только пройти первый ряд и оказаться у второго, где находится его первая парта. Игнорирует, присаживаясь за стол, как и всегда, для того чтобы о его появлении решили позабыть. Но нет, к нему подходят, окружая его парту с разных сторон, будто какую-то добычу. Тот, что позвал его, присел на край парты и наклонился, чтобы сорвать один наушник из уха. — Бля… — процеживает парень сквозь зубы и вертит перед лицом Джисон-и гарнитурой, продолжив: — Это, — он указывает на наушник между указательным и большим пальцами. — нужно снимать, когда кто-то к тебе обращается. Ты о правилах вежливости не слышал?! — Сынмо, он вежлив только тогда, когда его топят, забыл? — подаёт голос кто-то из толпы, смеясь, и Ким прикрывает ладонью лицо, пытаясь быть культурным, когда его разрывает от смеха. — Смотри-ка, о тебе многое знают твои одноклассники, — довольно хмыкает, вскинув руками, будто он и все остальные — одно целое. — Так почему бы не проявить чуточку уважения к нам и не снять эти ебаные провода с себя? Или… ты хочешь, чтобы это сделал я? Хан делает то, что ему велено. Их больше, а он один, и бороться с таким количеством нет смысла. Тем более если ты перед Сынмином — вторым любимчиков Минхо, то это бесполезно. Этому парню ничего не стоит унизить кого-то прямо у преподавателя на глазах, так как его семья слишком влиятельна и состоит в родительском комитете, что очень удобно для школы с финансовой стороны. Он делает то, что ему говорят, в прочем как и всегда, и становится податливым перед сильнейшим. — Кто же знал, что ты так хорош в кадре… Впечатляет! — следующие слова Сынмина вызвали новую волну смеха. — Да уж, — завистливо протянул самый младший из их компании — Ян. Чонин выбился из толпы, засунув руки в карманы брюк, будто бы так он выглядел чертовски крутым. — я так ненавидел этого парня, когда пришёл в школу и все только о нём говорили. Шептались о том, что он вытворяет, хотя с виду такой тихоня! — парень грубо хлопает Хана по спине, будто толкая напороться на острые углы стола и наклоняется к его лицу. — Да чего ты такой кислый-то?! Знаменитым ведь стал! Слушай…если так дело пойдёт, может, в порно, а? — Уймись уже, Ян-ян, — закатывает глаза Сынмин и по-дружески даёт подзатыльник младшенькому. — Тебе бы только подрочить, да на девиц поглазеть… Вечно у тебя тестостерон в бошку бьёт, блин. — Можно подумать, я не прав! — возмутился, обиженно надувшись, Чонин. — Будь я тем, у кого встаёт на парней, я бы не отказался от того же минета! — Бля, — пытаясь не помереть от стыда, произносит Ким, закрывая ладонью лицо и выплевывает как на духу: — Дайте уже кто-нибудь парню салфеток, утереться! Ребячество продолжается со смехом. Когда все приходят в себя, понимают, что отвлеклись от гвоздя программы, а именно — от Джисона. — Не знаю, чем ты так разозлил Минхо, но я тебе не завидую, — Сынмо говорит серьёзно, хмуря брови и почти сочувствуя, как если бы в его сердце не было червоточины или злого умысла. — Чёрт, да он — тот ещё псих, поэтому «первый» среди всех нас! Даже жаль, что это не я заснял то «чудо кинематографии». Сил, чтобы продолжать слушать «пролитое» на него с головы до ног дерьмо, больше не осталось. Дышать тоже стало труднее, трясло от обиды, ком в горле застрял с лихвой. Стало до нестерпимости тяжело сидеть, потому-то вскакивает с места, оттолкнувшись руками от стола. В дверях показался классный руководитель. Помрачневшее лицо и хмурые брови выдавали тяжесть ситуации. Однако, появление взрослого, так или иначе, было для него спасением. Мужчина чуть за сорок подзывает к себе Хана, и тот чуть ли не выбегает из класса. Но прежде чем встретиться с понурым учителем, задевает плечом недоумевающего Феликса. Тело Джисона деревенеет под пристальным взглядом Ликса, в котором на редкость промелькают нотки беспокойства за того, кому не так давно сделал услугу. Ликс смотрит через его плечо и замечает странное напряжение, возникшее в классе. И до него начинает доходить, что ребята, в его отсутствие, а также в отсутствие Минхо, успели-таки повеселиться с беднягой. — Идём, тебя ждут в учительской… — говорит ему классный руководитель, приобняв за плечи и давая направление, так мальчики бросают на друг друга кроткий взгляд, в одном из которых было послание о том, чтобы тот молчал, даже если пообещают помочь. Но даже если об этом просит тот, кто ему помог однажды, тот, кто меньше всего хочет причинить ему вред, в этот раз хранить молчание — не выход. Нет больше сил терпеть то, что делают с ним люди. Он не вещь, не животное, и не чья-то, блять, игрушка, чтобы над ним издевались. Пускай его сочтут трусом, посмешищем, ради Бога, но молчать он не станет. Сегодня он сделает то, что должен был ещё пару лет назад. Расскажет о своей боли. Расскажет тем, кому нет, конечно, никакого дела, но зато он наконец-то выговорится, отпустит всю тяжесть на груди. Сегодня он раз и навсегда откажется от любви к Ли Минхо, даже не думая, чем это может ему обойтись… И насколько могут пасть люди в таком нежном возрасте. Следуя за учителем по коридору, который замечает за Ханом неловкость, и чтобы хоть как-то сгладить, старчески кашляет, что делает ситуацию ещё более абсурдной. В Джисоне видят странности, о которых не говорят и не показывают на весь божий свет, потому что для многих такого рода «увлечения» выходят за рамки нравственных устоев. «Мальчик слишком юн, но он уже позволяет себе всякого рода бесстыдства!» — написано на лицах взрослых, стоило ему переступить порог учительской и встать рядом со столом, где с ним хотят провести беседу… Момент истины. Назад дороги нет. Спустя полчаса за закрытыми дверьми, Хан выходит, чуть ли не падая от волнения. Ему приходится набрать как можно больше воздуха в грудную клетку, чтобы обрести смелость посмотреть в глаза поджидавшему его Феликсу. — Ну и? — вопрошает, нахмурившись, как бы пытаясь припугнуть. — Что ты им сказал? — Ничего такого, что нельзя было бы скрыть, — ответил на удивление спокойно Хан. — я не виноват в том, в чём меня судят… — на этих словах Джисон получает от Феликса нервную усмешку, поэтому ему ничего не стоит продолжить без тени сомнения: — Более того, я больше не позволю им меня калечить. — Достав отглаженный после стирки платок, возвращает вещь его хозяину, но рука Ликса мёртвой хваткой не позволяет парню сдвинуться ещё на шаг. — Жить надоело?! — То, что у меня — это не жизнь, а выживание! — Стягивая руку, гневно выпаливает Хан. — Я задыхаюсь, мать вашу! — Вот ведь идиотина… Они так просто этого не оставят, так и знай… — предупреждающим тоном прошипел Ликс. — Когда он узнает, тебе крышка! Они убьют тебя, понимаешь ведь это?! — Я уже мёртв, — тыкая в область сердца, вымученно улыбается, и добавляет настолько болезненно, что даже у Феликса щемит в груди: — Вот здесь, уже очень давно. Ни одного живого места внутри.

***

Этого дня доктор страшился с начала две тысячи семнадцатого года. Прошёл ровно год с кончины самого дорогого, и последнего на этом свете, для него человека. Ему не было никакого дела до празднования своего дня рождения, если бы не та, кто заботилась о приготовлениях и вместо него напоминала ему о празднике во время вступительных в медицинский вуз, не было никакого дела до усталости и морального истощения, ибо ему было не до того, чтобы думать о своих слабостях. Доктора заботило только хорошо ли той, что в самые тяжкие дни для их крохотной семьи из двух человек, встречала его поздней ночью с разогретым ужином, хотя обоим нужно было рано вставать и невмоготу сидеть сонными над чашечками горячего чая. В этот день всегда метёт, пагубно влияя на дороги, об этом его с самого утра предупреждает циклон или коллега — тайный поклонник ведущей прогноза погоды. На двадцать шестом году жизни Чан остался совсем один, а привычка «пренебрегать собственным здоровьем» никуда не делась. Наоборот, усугубилась. Как бы это не помешало его хирургической практике… Весь этот год был особенно тяжёлым, ведь приближалась её годовщина. Вот уже пару дней он не мог ни есть, ни спать, но чтобы были силы, приходилось насильно запихивать в себя готовые обеды из кафетерия, а теперь и вовсе, после окончания рабочего дня, пить растворимый жуткий кофе из автомата, прежде чем выйти в ту холодину. — Доктор Чан, вы всё ещё здесь? — задаёт вопрос возникший на входе глав-врач. Чан поднимается со стула, засунув одну руку в карман брюк, а в другой всё ещё вертит стаканчик с недопитым латте. — Как раз собирался уходить, — мягко улыбается, подметив яркие цвета — красного и белого, на шарфе, которым женщина начала подвязывать шею. Интересное решение в такую непогоду, и совершенно выделяет представительницу прекрасного пола из толпы. — Хорошо поработали сегодня. Раз — и приняли всех, кого нужно, и все довольны остались. Столько добрых пожеланий услышала от пациентов в ваш адрес! — искренне хвалит, просияв в удовольствии от того, насколько же хорошо в больнице, когда нет почти ни души и тихо, как в приёмном покое. Он понимает её без слов, ибо ощущает то же самое. — Всё благодаря вашему руководству, доктор. — И всё же…позвольте спросить, почему сидите здесь в кромешной темноте, а не идёте домой? Наслышана…сегодня тот самый день, когда ваша сестра… — она тактично запнулась, не договорив, чтобы не задеть его чувств, и он был благодарен ей за внимательность. — Всё-всё, не смею задерживать. До завтра, доктор. Хорошего вечера… — Спасибо за всё. Благополучной дороги, госпожа Ким. — прощальный поклон, и его оставляют одного. И ему пора домой. К его малышке-Ханне… Чан выходит из больницы около восьми вечера, стало быть, не нужно быть синоптиком, чтобы догадаться, что по пути в Каннам, из-за непогоды, его ждут пробки на дорогах.

***

      «Милый, нам срочно нужно было уехать в Пусан на несколько дней по работе. Не скучай, договорились? Я и папа позвоним тебе завтра утром, как только заселимся в номер. Люблю тебя,

Мама.»— приходит на телефон Джисона в восемь часов вечера двадцать минут, светящийся экран даёт знать об уведомлениях. «Какая может быть командировка в такую погоду?» — думает Хан, удивившись. — «На улице настоящее стихийное бедствие!» — как бы то ни было, это не помешало ему бродить по улице в одном пальто. И всё как на повторе, для нас — дежавю́… Последние отголоски зимы, прочтённые Джисоном сборники стихов на английском, и чувства людей, ожившие междустрочием, соответствуют атмосфере порядком надоевшему февралю — определенно тяжелому месяцу, тянувшемуся слишком медленно и долго, и даже появляется чувство, будто стрелка замерла, не двигаясь, остановив время. Хан видит образы людей, как если бы смотрел на них, через окно ресторана, как это делают они, за ужином, глядя на него. Отчётливо вижу их в своей голове, как если бы в моей руке был сборник. Кто-то счастлив — наверное, у него совершилось чудо или то, чего он ждал и в чем нуждался. Кто-то хмурый и уставший, он, видимо, хочет лечь на перину и закрыть глаза, мечтая об отдыхе. Кто-то зол, кто-то расстроен, смущен. Ему так одиноко в его районе, со знакомыми до боли улочками, которые помнят не одного жильца. Их переваливает за сотню и тысячу, некогда живших на Каннаме. У всех свои жизни, причуды и секреты, они состоятельны и красивы, но порядком грустные и загруженные рутиной. Представьте, что мы следуем за Джисоном, неторопливо, невзначай разглядываем рестораны и брендовые магазинчики, но интересуют нас вовсе не они. Только он. За несколько добрых часов пребывания между ними, в лёгком пальто, закрывающем школьную форму, мальчик даёт ему название: «Снежная лавина». Оно ему нравится в эту зимнюю пору, и оно также адресовано нам, чтобы могли лучше запомнить, где же с ним происходили самые значимые события в его жизни, дарили воспоминания о его юности. Там было много плохого, но также и хорошего. Первая драка, первые объятия, первый поцелуй… То, что дарило ему счастье, надежду и любовь. Но это — все в прошлом, этому нужно отвести особое место, в дальнем уголке сердца, и «дать себе замерзнуть где-нибудь в переулке, чтобы никто не осмелился больше ему навредить», — да, пожалуй, это последнее его пожелание на этот вечер, прежде чем кто-нибудь другой не положит конец его жизни, а также и без того беспокойным дням. Как ни странно, сам того не осознавая, мальчишка забредает к первому и последнему захудалому, — он был в этом убеждён, — бару на окраине его «Снежной лавины». А заодно приводит нас к нему. К его ступеням, а также подвыпившему незнакомцу куда старше самого Хана. В его карих глазах, задурманенных спиртными напитками и опечаленных событием прошлого, которые он поднял, стоило Джисону слегка наклониться, сразу разглядел в нём добрую натуру, безобидную уязвимость, что-ли… и то, что этот незнакомец, хоть и пьян, ни за что и никогда не обидел бы и мухи. Сидя на холодных и мокрых от снега ступенях, мужчина переводил дух, порядком набравшись. Мимо них проходили клиенты сего заведения и простые прохожие. — Дядя, Вы в порядке? — поинтересовался Хан, положив руку на плечо мужчины. — Идти можете? — А? — недоумевающе хлопает глазами, будто не соображая, к кому мальчик вообще обращается. И начинает смеяться, когда начинает доходить, что для более молодого поколения он уже старик. — Мне двадцать шесть, пацан. Какой я тебе «дядя»?! — отмахивается от него, хотя тот пытается поскорее помочь подняться с холодной земли, хоть не сразу, но всё же поддаётся. — Не будьте таким, просто обопритесь… — просит, закидывая чужую руку на свои плечи. — Я доведу Вас до больницы, если нужно… — В этом нет необходимости, поверь мне. Я только оттуда… — он смеётся, хотя из глаз невольно начинают сочиться горестные слёзы. — Когда станешь старше и окажешься на моём месте, то ты скажешь то же, что и я. А в прочем, забудь… Не слушай пьяного дядю. Лучше доведи до какого-нибудь кафе. Так холодно… Выпить бы чего-нибудь горячего. И они заходят в семейный ресторанчик, из-за одной только атмосферы которого всё внутри теплеет, а душа легчает, будто бы спустя долгие годы возвращаешься в отчий дом к родным, с которыми не общался по каким-то причинам. Джисон выбирает столик у окна, а его попутчику всё равно где — лишь бы в тепле да в сухости. К ним тут же подходит управляющая этого скромного заведения с домашней кухней и небольшим меню. — Ты голодный? — интересуется мужчина у Хана. — Нет, что Вы. Я ведь просто за компанию зашёл… — Забудь это слово. — Какое? — Вот, это твоё «нет». С каких это пор школьники такими вежливыми стали… Забудь и всё тут. Я угощаю, — отмахивается, будто бы его слова начали чем-то обижать его достоинство. — Просто закажи что-то, что согреет и заполнит желудок. Мне совесть не позволит вот так тебя отпустить. Давай же. Героям нужны силы, чтобы других спасать. — Тогда…как насчет чачжанмёна? — Вы слышали, тётушка. Чачжанмён и два кофе. Ты ведь не против латте? Хан отрицательно качает головой. — Прекрасно, — мужчина отдаёт меню и они оба провожают управляющую взглядом. А когда остаются в вдвоём, тут же нависает неловкость при первой встрече. Мысли путаются, не знаешь куда себя деть и вообще поскорее хочется уйти, чтобы перестать себя чувствовать подобным образом. Напряжение витает в воздухе. Но не для взрослого, которому нет дела до стеснения. Усталость и опьянение сделали своё. — Как тебя зовут? — Хан Джисон, — представился тот. — Можно просто Джисон. А Вас как? — Зови меня Чаном, — отвечает он, прихлёбывая из своей чашки горячий кофе, который принесли первым. — А как на самом деле Вас зовут? — впервые за долгое время Хан рассмеялся. Мужчина хмурится, вытянувшись на спинке кожаного дивана, как на тренажёре. Всё ради того, чтобы вытянуть пачку сигарет из внутреннего кармана пальто. Открыв, вытаскивает одну. — Тетушка, здесь можно курить? — задаёт вопрос, а, получив положительный ответ, обращается к Джисону. — Извини, что ты спросил? А. Точно. Моё имя… — прикуривает, чиркнув пару раз спичкой о спичечный коробок, а затем выпускает табачный дым из лёгких в сторону, чтобы тот не «коснулся» мальчика. Глядя на мужчину со стороны и на его измученный вид, можно сказать, что день был совсем неудачным, словно умер кто у него или в его жизни не осталось того, кто его ждёт: — Моё имя — Кристофер Бан. Но я терпеть не могу, когда меня зовут полным именем. Так что, будь добр, зови Чаном. — Хорошо, нет проблем. — Хан быстро ретируется, будто ему совсем не хочется нарываться на неприятности. Им приносят две порции лапши с фасолью, и Чан быстро тушит сигарету в баночку, замечая, как мальчик хотел незаметно для него «прикончить» ужин. Сам того не заметив, почувствовал животный голод, лапша таяла во рту, согревая желудок. Бану стало вдруг до непривычного хорошо. В груди потеплело просто оттого, что он смотрел, как мальчишка с жадностью поедает домашнюю еду и ощущает утраченное чувство ностальгии по школьным временам. На миг показалось, что прошла целая вечность с того дня, как он ужинал с кем-то. — Разве твои родители не будут беспокоиться за тебя в такое позднее время? — Они уехали в другой город по работе, так что, нет. — Учишься в старшей школе? — задаёт новый вопрос. — Понял по форме. — Да, — об упоминании учебного заведения парень погрустнел. — А чем Вы занимаетесь? Чан достаёт из кармана визитную карточку со своими инициалами и названием клиники, в которой работает. — Я — пластический хирург, — протягивает карточку Хану и тот восхищенно вздыхает. — Могу я…взять её себе? — голос его дрогнул, но тон остаётся уверенным. — Ну бери. Чем чёрт не шутит! — улыбка Чана безвредная, добродушная. — Ты доел? Парень лихорадочно кивает в знак согласия. — Хорошо. Думаю, нам пора. Уже поздно, а тебе завтра ещё в школу… — Говорите прям как родитель, — довольно улыбаясь, Джисон встаёт из-за стола и следует за старшим к выходу. — У вас дети есть? — Нет, слава Богу. — хмыкает Бан, пропуская младшего вперёд и открывая перед ним дверь. Буря утихла, застилая снегом дорогу. — А тебе «спасибо». Привёл меня в чувства. — Могу я кое-что спросить, прежде чем мы попрощаемся? — осмелился спросить Хан. — Почему вы пили? — В этот день я потерял родного мне человека, — вздыхает с тяжестью, не в силах переживать те ужасные моменты снова. По глазам Джисона было понятно, что ему хочется знать больше. А стоит ли вообще грузить ребёнка чем-то подобным? Да ещё и того, кого видит в первый и последний раз? Что-то подсказывало, что ему можно было доверить эту тайну. Правду говорят, незнакомцам легче выговориться, чем близким. — Сколько тебе лет? — Девятнадцать. — Моей младшей сестре было бы восемнадцать, если бы она не покинула этот мир сегодня. То есть, год назад… Обратно Джисон шёл со смешанными чувствами. Вертел в руке визитную карточку думал о новом знакомом. Хотел бы он встретить его снова, вот так просто поговорить с кем-то, кто не знает его как забитого школьника. Бан Чан хотел было вызвать ему такси, чтобы того довезли, но вместо этого Хан отказался и пошёл пешком. Идти было до дома всё равно недалеко, поэтому он решил пройтись своим ходом. Это было его самой главной ошибкой… Его поджидали. Прямо за углом. Трое. Нет. Четверо парней из его школы. — Я же говорил, что сучёнок ещё не дома. А вы уже все уходить заторопились! — коварная ухмылка, больше похожая на оскал дикого зверя. Ким Сынмин со своими дружками у его входной двери. Почему?.. — Чего ты так долго, блять?! — замахивается в шутку, дабы припугнуть. Джисон отпрыгивает, зажмуривая глаза от неожиданности. — Тише-тише, Сынмо, — просит его Минхо, заступаясь за Хана и отводя его чуть в сторону. — Команды «Фас!» еще не было, приятель. — Да иди ты! — Ким шуточно пихает друга и отходит, смеясь и предоставляя шанс Минхо показать кто-то тут главный и кому дозволено в первую очередь позабавиться со своей «зверушкой». Ли снимает с головы капюшон и подходит чуть ли не вплотную, затягивается сигаретой и выпускает дым прямо в лицо. — Где ты был? — Прошу, уходите. Кто-нибудь из соседей вызовет полицию, — мягко просит Хан, почти не смотря ему в глаза. И это делает его уязвимым перед ударом в под-дых. Ли бьёт с ноги в живот, заставляя Хана съежиться от боли и согнуться, а он сам, того не желая, опускается на колени. — Мин… — голос срывается на писк. Даже те, кто пришёл вместе Минхо напряглись. — Это было обязательно? — осмеливается подать голос Феликс, выходя из тени. — Ну надо же было как-то приподать урок собаке, кусающей своего хозяина, — шипит, пару раз гневно ударив Хана ногой, чтобы тот не смог встать. — За что?! — кричит, пытаясь достучаться до поехавшего рассудка. — За то, что ты — ебаный стукач! — раздражающе протягивает Мин. — То видео было обычной шалостью… Но ты, на какой-то хер, поперся в учительскую и начал нести всякую ересь «про сексуальный компромат». Ты меня за сутенёра принимаешь что-ли?! — Я сделал то, что должен был… — Ну даёшь, малыш-Хан! — присвистывая, зарёкся Чонин, рассасывая что-то вроде леденца. — Тот ещё смельчак… И кость зарыть успел, прежде чем мы добрались. Преподы, небось, на стену полезли, когда услышали, что над тобой издеваются… — Тебе лучше заткнуться. Иначе и до тебя очередь дойдёт, — рявкнул Хан, почти задыхаясь от злости. Ян ретируется с поднятыми руками, не желая попадать под раздачу. — Малыш… Сам понимаешь, тебе лучше признать, что ты облажался. Ты ведь не хочешь, чтобы тебе прилетело ещё и от меня, — Сынмин наклонился, чтобы лучше рассмотреть агонию на лице Джисона и позлорадствовать. Ким, в удовольствие от лицезрения жестокости, облизывает губы и мерзко продолжает лепетать: — Просто скажи папочке-Ли: «Умоляю, прости» или «Я сожалею». Тоже, наверное, подойдёт. Так ведь, Мин-мин? Минхо нервно курит, мечась из стороны в сторону, предположительно предчувствуя жгучую спесь срыва. — Я сделал бы это ещё раз, если бы мог! — Хан сглатывает подступивший ком в горле, чувствуя в уголках глаз слёзы. И поднимается только тогда, когда хватает что-то, что оказывается первым под рукой. Побитое стекло. Вернее крупный осколок. Юноша наставляет его на парней, на уровне вытянутой руки. Его трясёт от ужаса, страха и прилива адреналина. - Ты издевался надо мной и над тем, что твой лучший друг оказался геем, но почему умолчал о том, как хорошо тебе было со мной? — Полегче, придурок. Мы ведь не в кино! — Сынмин нервно смеётся, отступая на шаг назад, как и другие. — Я говорил вам уйти, но вы не послушали… И все ради чего? — крепко сжав «рукоять» стекла, истерично причитал Джисон. Всё нутро клокочет, сердце выпрыгивает… Дышать стало куда сложнее из-за морозного ветра. — Ради того, чтобы повыпендриваться друг перед другом?! Так нравится причинять вред другим, хотя сами ни чем не отличаетесь от других детей?! — Если не бросишь эту стекляшку, я тебе её потом в одно «место» затолкаю, блин! — процеживает сквозь зубы Мин, в то время как все боятся просто подойти. — И не подумаю. Ты так долго контролировал, задирал и унижал меня, что даже не верится, что мы вообще когда-то могли быть близки, — болезненный смешок срывается с его губ, а ноги приделаны к земле. Рука кроваво точит необработанное лезвие. — А ведь мы были больше, чем друзьями. Любили друг друга в самых разных позах… Ну же, Мин. Расскажи своим дружкам какой ты после этого натурал. Мы трахались. Тебе нравилось. Конец истории. Дальше всё происходило слишком быстро, чтобы можно было среагировать или рассмотреть нам — свидетелям издалека. Минхо бросился на Джисона с кулаками, повалив его на спину, пока тот пытался прикрыть лицо, он нападал грязными уловками. Бил в открытые участки. Снова и снова, пока внутренности у любого другого человека превратились бы в кашу. Затем дошло дело и до лица. Как вдруг Хан отгородился, поцарапав ему щёку. Минхо выхватил осколок из руки бывшего друга и нависнув над ним, сделал надрез. Обезобразил Хану лицо. Тот закричал от боли. Ли запаниковал, одеревенел, бросившись слезать с его колен, в то время как Ликс пытался разнять их. — М-мин, ты чего сделал-то? — дрожащим голосом вопрошает Сынмин и трясёт друга за плечи. — Ли… Ли Минхо! Я… убью тебя. Клянусь… Помогите… — вбреду кричит Джисон, закрывая лицо руками. — Его…его лицо в мясо! — взвизгнул оторопевший Чонин. — Чего сидим-то? — пытаясь вернуть самообладание, спрашивает Феликс. — Надо скорую вызывать! Парень так ослепнуть может… Мин! — Я слышу, — задыхаясь от ужаса, произносит он и останавливает взгляд на крови, пропитавшей белый снег. — Отныне мы — сообщники, так что, чтобы я ни сказал и ни сделал, будете повторять. И отказа я не принимаю. Я не собираюсь идти на дно один. Только вместе со всеми. Вызовите скорую…