Власть огня

      Огонь. Многие представят свечу, камин или костер, весело потрескивающий сосновыми ветками и распространяющий тяжелый запах смолы. Но не я. Огонь- это страх. Боль, обида, смирение- это уже потом. В первую очередь яркие язычки рождают красоту, но потом, когда пламя вырывается из-под контроля, как дикий жеребец, ещё необъезженный, почуяв слабую руку, держащую поводья, неизбежно приходит страх. Я надумываю и просто хочу напугать людей? Нисколько, хоть я и желал бы этого. Я хорошо знаю, что бывает, когда огонь становится неуправляемым. Даже слишком хорошо. Порой мне даже становится смешно от осознания того, что вековые леса бессильны перед самой малой, ничтожной искорки! Огонь. Он душит, подчиняет себе, заставляя кричать от адской боли. Жар, текущий по венам, исчезнувший горизонт, ненавидящие взгляды и жалобное звяканье металла о металл. Вот что такое огонь и его власть. Власть пламени, её осознание — самое ужасное, что есть в этом мире. Когда горит яблоня, кипит кровь и свистит злодейка-стрела и ты ничем, НИЧЕМ не можешь помочь! Когда напротив тебя, обессиленного, стоит некромант, уверенно смеющийся тебе в лицо, твои погибшие друзья тебя окружают, стараясь лишить возможности двигаться, когда ты захлёбываешься в ненависти и собственной горячей крови! Вот что такое власть огня.

***

-Раймонд! Раймонд, очнись! Да очнись же ты, безумец! — пощёчина, другая, тяжёлые и резкие удары приведут в чувство кого угодно. С задушенным хрипом вырываюсь из липких объятий кошмара, чуть не стукаясь лбом с Адайном, пытающимся вернуть меня в сознание. Всё тело дрожит, меня бьёт, будто в сильнейшем приступе лихорадки Кровавого огня, от жара пересохло горло. Друг приобнимает за шею, не давая упасть, и я чувствую терпкий запах травяного отвара. -Это лекарство, оно поможет, — голос у Адайна встревоженный.- Раймонд, пей, я прошу тебя! Разомкнуть челюсти стало намного большей проблемой, чем вырваться из кошмара, но теплая жидкость действительно хорошо подействовала, успокоив мятущееся сознание и немного сбив жар. Руки у друга были прохладные, спасибо и на том. --Ты хоть что-нибудь помнишь? — тихо спросил Адайн, что-то делая с компрессом. Я еле кивнул головой, раскалывающейся от каждого неосторожного движения и громкого звука. -Помню, но едва ли смогу об этом рассказать. По крайней мере- сейчас.       Что я должен был помнить? Конец боя? Я потерял сознание, поэтому мне самому было бы неплохо об этом узнать. Прошлое? Детство? Родословную Таяров, чёрт их дери?! Из-за этих проклятых императоров мои друзья и лучшие бойцы гибли на очередной бессмысленной войне, сражаясь за каждый шаг родной земли- за свою жизнь и свободу! — как затравленные волки и дикие рыси! Из-за них!       Утешение я могу найти только в воспоминаниях о детстве и семье. Раймондом меня окрестила мать, прекрасная, добрая женщина с золотыми кудрями и нежным голосом. От неё мне достались синие, как сапфиры, пронзительные глаза и смех, звонкий и заливистый. А отец её больше жизни любил, и смириться с её потерей так и не смог. Она умерла, когда мне было семь, но до самого последнего вздоха Катарина Альон любила меня и отца и пела. Слабым, тихим голосом, но она пела о жизни, счастье под мою игру на лютне. Наверное поэтому я запомнил старую мелодию- она была маминой любимой. Отец, от которого я получил жёсткость характера, проявляющаяся даже в холодном колючем взгляде синих глаз и чёрные, как ночь, локоны-змеи волос. Когда умерла мама, я впервые увидел его слёзы. Дикон Элетар был молод, но жениться во второй раз наотрез отказался и ни разу не пожалел о своём решении.       Род Элетаров славился или своими воинами, или же менестрелями. Мне повезло настолько, что отец, обучая меня воинскому искусству, сумел привить мне учтивость и обходительность аристократа и настоящую любовь к музыке, хотя я никогда не понимал, чем мне пригодится умение метать ножи, спрятанные в кружевных рукавах или букете роз.       В одиннадцать лет отец отдал меня в академию при королевском дворе, где, к слову, была наипрекраснейшая библиотека, в которой можно было отыскать всё что угодно, а по её окончании я поступил в королевскую гвардию. Там-то я и заработал себе первые прозвища, шрамы и нашёл верных друзей. Сон, теперь уже спокойный, не агония лихорадки, сморил меня снова. В госпитале мне всегда так спалось. Впрочем, что мне действительно было нужно, то мне и давал Адайн, безошибочным чутьём целителя улавливая малейшее колебание израненой души. Хорошо что арбалетный болт, не задел внутренних органов, хотя в разведке бывало и не такое. Я родился под счастливой звездой, если успев заметить вражеский лагерь и довольно быстро его изучить, отделался только сквозной раной. Но это сейчас не важно, теперь сон. Только сон…

***

      Мне снились яблони. Под ними, в прекрасном белом платье с серебром любила сидеть мама, а я любил читать, забираясь на цветущие деревья. У нас в замке было особенное место, где мы сидели, любовались небом, закатом и розоватыми цветами. Только теперь что-то было не так. Яблони окрасились в золотой от закатного неба и яркого, оранжевого солнца… Солнца?! Это огонь! Наши яблони горели! Я со всех ног помчался к саду. Странно, но я чувствую себя ребенком… Хотя, почему чувствую? Мне только семь. Горящие деревья рождали ужас, слёзы и тоску. Нежные цветы падали, рассыпались обгорелыми лепестками и мама! Казалось она тоже плачет, рассыпаясь как самое дорогое, что находилось в замке. Мама уходила навсегда. Я услышал смех за спиной и размазывая слёзы по щекам, к которым приставали лепестки и пепел, обернулся. Он стоял и хохотал, а рядом стояла мама, но уже совсем другая. Не моя, бездушная. -Мамочка! Мама, почему ты ему позволила?! Мама, куда ты? Она исчезла. Но меня, отделяя от хохочущего некроманта окружали всё новые лица, которые были мне знакомы едва ли не на интуитивном уровне. С ужасом, уже взрослый, я осознал что это мои друзья. Но все уже мёртвые, страдающие и покорные руке безумца-чародея марионетки. И они меня не узнают. Но я-то узнавал. И осознание их смерти всё не пробивалось сквозь пелену ярости и слёз. Сталь крушила и отбрасывала и без того мёртвые тела, а я всё кричал, и пепел на щеках сменился студёным ветром и кровью. Так они ещё живы?! Вновь послышался хохот. -Это ты хочешь, чтобы они были живыми. Но на самом деле, тех кто тебе дорог уже давным давно нет, маленький Раймонд. Верить не хочется, придётся. Потому что огонь давно унёс их, как наши яблони и маму, как серый замок. Я наконец обессиленно падаю, потому что вдруг стали ватными ноги. Отбрасываю бесполезную теперь шпагу и мечусь, снова в слезах, от горячей огненной боли, раздирающей грудную клетку. И тут прохладные пальцы бледной тонкой руки крепко обхватывают подбородок, не давая возможности вывернуться. Приходится поднять глаза. Пепельные локоны, как земля после пожара, свободно стекают с плеч, закрывая лицо мага. -Видишь? Это- власть огня. Огонь пожрёт всё, что ты любишь, а ты не сможешь ничего сделать, потому что огонь сильнее. Власть огня это страх, смерть, боль- твоя и многих других. Прощай, Раймонд. Скоро свидимся… Последнее что я слышал, теряя сознание, был безумный смех пепельноволосого юноши двадцати девяти лет от роду.

***

Разбудил меня разговор. Как бы тихо собеседники не говорили, я их услышал. Или это сон закончился — не знаю. Я обычно очень чутко сплю, должность научила. -Он пришёл в себя? -Очнулся… Но, на ноги маршала я смогу поставить так быстро, как Его Величество надеется… -Как можно скорее! — настаивал другой.- У меня послание для господина Первого маршала, велено доставить как только возможно скоро. -Могу я взглянуть? — голос у Адайна внезапно осип. Странно было слышать его таким, и ещё более — страшно. Послышался звук ломающейся печати и рвущейся бумаги. -Господин Первый маршал прочтёт, как только проснётся. Будить его я не позволю… «Это его добьёт…»— звучало в словах друга. Я уже знал, что увижу в письме, но надеялся, что ошибаюсь. Послышалось шуршание пергамента, письмо опустилось на столик рядом с кроватью. Одновременно с этим я уловил странный, невозможно родной запах, которого в госпитале быть просто не должно. Так пахла яблоня. Резко поднявшись на кровати, сбросив со лба компресс и зашипев от острой боли в боку я схватил обгорелую ветвь розовато-перламутровых цветов и развернул письмо. Раз за разом пробегая глазами несколько строк, таких простых, но таких ужасных, которых не должно было быть! Они не должны быть написаны! Это злая шутка, неправда! Я всё ещё сплю, так это ошеломляет… Но обгорелая ветвь настоящая- и она из нашего замка. Отец не мог, не дал бы никому приблизиться к той части сада и не пришёл бы сам с открытым огнём… Чёрт! Опять огонь, опять этот чертов огонь! Значит это был не сон, не галлюцинация, рождённая в горячечном бреду, я на самом деле был там, когда яблони горели и горел замок. Правда, каким образом удалось спасти этот обрывок счастливой прошлой жизни, я не знаю. И не хочу, потому что сейчас главная цель для меня — убить со всей возможной жестокостью ту тварь, которая осмелилась посягнуть на жизнь моего отца. О нежной любви к старым деревьям думать не хочу — больно. Больнее чем от потери… Не важно… Теперь имеет значение скорее завершить эту бессмысленную войну и расправиться с некромантом. Вот что такое власть огня. В кои-то веки можно и порыдать, не сдерживая горестного порыва и снова провалиться в блаженную темноту, спасаясь от боли.       Вернувшийся Адайн вскрикнул, осторожно высвободил из судорожно сжатых пальцев ветку и положил обратно на столик. Сменив компресс и чуть приоткрыв окно целитель удалился из лазарета, тихо прошептав: «Ты больше не будешь мучиться от кошмаров, Раймонд… Я обещаю тебе…» Через секунду ни тёмного пятна портала, ни фигуры в зелёном плаще в коридоре не было.

***

      Где-то там, вдалеке, свистят стрелы и идут бои. А позади спит друг, сильный, но беззащитный, мучимый кошмарами и долгом перед королём. Только бы найти, углядеть бутон золотистых цветов, спасущих от любого кошмара! Успеть спасти, уберечь, укрыть ото всех горестей и несчастий! А если не успеет, всю жизнь будет мучиться осознанием того, что имея возможность помочь — не помог. «Раймонд бы из кожи вон вылез, » — думал Адайн, осторожно выходя из тени деревьев, и вздыхая, печально и с тоской, — «И я должен, и как друг и как целитель…» Послышались приглушённые голоса. Надо было бы уходить подобру-поздорову, но в последний момент взгляд мужчины зацепился за россыпь золотых цветов, и Адайн отбросил мысли об отступлении. Скрывающие чары он умел наводить лучше кого-либо в годы своего обучения. Пара незамысловатых пассов руками и шумоизоляция с невидимостью обеспечены. Осталось только добраться к заветной цели, и… Кто учил людей разговаривать в полный голос, когда опасность незаметна? На поляну вышло несколько легковооружённых лучников, а вместе с ними — пепельноволосый маг, крутивший в руках амулет. От вещицы исходила сила настолько тёмная, что в пепельноволосом нельзя было не узнать некроманта. Воины смеялись и уговаривали друга показать хоть один «фокус», а тот раздражённо отмахивался. Вдруг некромант глянул в сторону Адайна и недобро усмехнулся. Фрай отлично помнил, что значит эта улыбка. Его отец всегда улыбался так, когда видел даже скрытую любым мороком жертву. В следующие десять секунд от несчастного обычно оставались одни ошмётки или, в лучшем случае, обезглавленное тело. Поэтому, когда целитель заметил блеск клинка, он инстинктивно отшатнулся от летящей смерти, нацеленной ему ровно в сердце, но попавшей в плечо. Стиснув до боли зубы и рванув целебный золотой мак здоровой рукой прямо с корнями Айдан кинулся под защиту деревьев. Следующий кинжал с глухим свистом вошёл в спину юноше. Золотой цветок поник и чуть не выпал из его руки.