Власть огня

— Почему мне кажется, что внезапно просыпаться от плохих предчувствий скоро войдёт в привычку…? — Потому что тебе не кажется, Раймонд, — судорожно вспоминаю где я мог слышать этот знакомый и настолько родной голос, но попытки успехом не увенчались. — Прости меня. — Что? — начало разговора мне уже не нравится. Хотя я ещё сплю, что может быть не так? — Я прошу у тебя прощения. За то что не смог выполнить обещание. А… Я ведь хотел как лучше. — Адайн?! — осознание волной электрического тока прокатилось по телу.- Что ты несёшь?! — Прости… Голос друга затих, сменяясь хриплым прерывающимся дыханием и звуком лопающихся кровавых пузырей. А затем и смехом, самым безумным и незнакомым, пробуждающим где-то внутри почти животную ярость. — Тебе не показалось, Раймонд. Теперь, чувствуя запах маков ты не сможешь уснуть! Часики тикают — тик-так, тик-так — отмеряют часы до нашей встречи. Почти невесомое касание холодных пальцев и скользящий по щеке шёлк волос — я просыпаюсь. И видят боги — я этого н е х о ч у.

***

      После недокошмара сил на то, чтобы рвануться из кровати просто не остаётся. Резко открытые глаза с блуждающим в зрачках ужасом, постепенное понимание ситуации и резкий выдох от боли в голове. Хорошо не в боку- там уже намного легче, стараниями Адайна. Чего и стоило ожидать- никаких пепельноволосых некромантов тут нет и не предвидится, хоть за это спасибо. Неприятным бонусом пробуждения становится только отсутствие друга и резкий многоголосый шум в коридоре.       И тут мир внезапно исчезает, осыпается серым пеплом. — Шум, говоришь? А ведь это несли его тело. Которое, кстати, едва нашли вместе с этим чертовым золотым маком, который он искал для тебя. При упоминании цветка сознание, запертое в клети собственных страхов, начинает судорожно метаться по ней. Хотя ему некуда из неё бежать- от смерти ведь не скроешься. Особенно в посмертии. — Адайн погиб… Из-за меня. Практически впустую — мне ведь даже мак теперь не поможет. — Ну-у, знаешь-ли. Таких случаев чтобы мёртвые смогли спокойно уснуть вообще не было. А за друга ты себя не кори — ему сейчас намного лучше, это точно. — некромант криво ухмыльнулся, прикрывая, горящие в темноте, как угли, алые глаза. — Как «не кори»? Он ведь из-за меня погиб. — Он у тебя прощения просил, что помочь не смог, а не обвинял в своей смерти, если помнишь. — и Эдмонт страдальчески закатывает глаза. Немудрено — я ему все уши своими речами раскаяния прожужжал  — Кстати, я свидание ваше могу устроить. Хочешь напоследок повидаться? — Давай, — а что мне остаётся делать? Это ведь последний, действительно, шанс. Несмотря на весьма распространённое мнение о всесилии магов, даже после смерти, оно ошибочно. Силы стремительно утекают без права возврата — они возвращаются к своему исходному источнику, чтобы напитать следующих чародеев. Да и души, которым уготовано нечто получше посмертия, долго здесь не задерживаются. — Закрой глаза, — велел маг. С Эдмонтом спорить желания абсолютно нет- тем более слушаться его приказов в моих же интересах. Адайн ведь был мне самым лучшим и любимым другом, а мы так и не успели с ним поговорить до… Его смерти. Впрочем, за мной она тоже не замедлила прийти. Вот такая судьба-злодейка. — Час я тебе выторговал, — силуэт некроманта плавится в желтой дымке. «Возвращайся» — стынет на его губах непроизнесённая мольба.

***

      Друг, когда я наконец перестал глупо хлопать глазами, стараясь привыкнуть к яркому свету, бросился мне на шею и повалил на траву. — Раймонд! Ты пришёл за мной? Видит бог, я не хотел убивать эту надежду, такую яркую и живую в его глазах! Мне хотелось расплакаться, слёзы подступали к горлу — Адайн мне до сих пор верил, безоговорочно. Ждал что я, как рыцарь из сказки, могу решить всё и сделать всех счастливыми… Адайн… В венке из золотых маков, с солнечными бликами в пшеничных волосах — это был мой друг, которого, по истечении этого часа, я могу уже никогда не увидеть. Точнее — не увижу. Он заслуживает большего, чем мучение в посмертии. Сжимаю Адайна в объятиях и утыкаюсь носом ему в шею, захлёбываясь в конвульсивных, сухих рыданиях. Он, видимо, и без пояснений всё понял и только успокаивающе шепчет что-то мне на ухо, легонько поглаживая по спине. — Ты погиб из-за меня… Прости! Я же обещал что ты будешь в безопасности, что война тебя не тронет! Ты верил в меня, а я… — Ты не предал мое доверие, Раймонд. Я  виноват сам — не стоило мне задерживаться там, даже ради золотого мака — я же мог вернуться за ним позже, правда? Некоторое время мы лежали молча. Потом оба шёпотом выдохнули: — Прости. И засмеялись: — Прощаю! Когда истек положенный час, я последний раз посмотрел в пронзительные карие глаза Адайна. Он протянул мне второй венок и пригладил чёрные волосы. «Я люблю тебя!» — признание потонуло в золотом мареве и нашем счастливом смехе. Что ж… В посмертии есть свои плюсы!

***

— Как прошло? — «боевой товарищ» выглядит намного более измождённым, чем час назад. — Хотя не отвечай. Я твоё счастье и венок, который для тебя уже реликвия, увидеть ещё могу. И потом я ещё удивляюсь: «Почему я ненавижу некромантов?» Да за их сарказм этот вечный я ненавижу! Хотя вот этого вот конкретного некоторых понять вполне могу. Даже господин Первый маршал может понять когда человек настолько измотан, что может свалиться, будто от кровопотери. Единственной защитой становится сарказм и злой язык- немногие способны принять помощь и показать свою слабость. Но мне не привыкать — такое в жизни тоже было. — Эдмонт, расскажи о своей жизни. Пожалуйста, — черный балахон тихонько шуршит когда я осторожно присаживаюсь рядом с ним. Невдалеке звенит, ударяясь о камни, родничок с прохладной водой. И не лень же ему было это придумывать — даже сосновая кора под рукой настоящая. — Ты ведь обо мне всё знаешь, а я ничего. Нечестно как-то получается. И снова я слышу его настоящий, чуть хриплый смех, который не вписывается абсолютно ни в какие рамки. — С одной стороны ты прав. Но для чего мне это? — опять вижу как загорелись его глаза. Вот же шельма — согласен, а просто так ничего делать не хочет… — Хотя бы для того, чтобы развлечься. Знаешь, разговаривать с человеком, когда ты не знаешь ничего кроме его имени и рода профессии, — на этих словах мы одновременно хихикаем. — минимум неинтересно. А может даже и опасно. Несколько секунд Эдмонт колеблется, но потом резко кивает, будто соглашаясь с чем-то. — Ладно! Тогда слушай. У меня ведь не всегда были волосы цвета пепла. И глаза цвета крови… Этой участи матушка мне не хотела. Хотя… У неё не было выбора.

***

      Задолго до того как во мне пробудился дар… Хотя многие в моём краю назвали бы некромантию проклятьем, но это уже не важно. У меня очень рано умер отец. Он был светлый, добрый… Как лучик света. С пшеничными волосами, глазами цвета молодой травы. Этот человек излучал уверенность, умиротворенность и вместе с тем производил впечатление очень сильного человека. Многие в деревне называли его Северным Львом именно за его спокойную силу. Но мне не было и четырех лет, когда Льва поразила черная Змея. Ядовитая гадюка, черная мамба — эту женщину можно называть как угодно. Ее раскосые глаза выдавали в ней восточную кровь. Черные жесткие волосы, заплетённые во множество тонких кос звенели на ветру, когда серебряные украшения стукались друг о друга. Глаза восточной чародейки, дочери пустыни… Нет… Эти глаза мне никогда не забыть! Они как душная безлунная ночь, эти глаза любой поэт сравнил бы с черным бархатом, глубиной морских волн по ночам.       Но не я. Для меня Айшэ, с первого дня своего появления в наших краях, была змеёй. И глаза у неё были холодные- как у рептилии, с которой я сравнивал ведьму. Но ресницы у неё были красивые. Такие длинные и черные — ни у одной девушки в нашей стороне не было. И все ей завидовали — кроме моей мамы. Она, от бабки ей это досталось, чары за версту чуяла. Вот и не ходила к черноглазой. И не подпускала ни меня, ни отца к ней даже близко. А той, словно, то и нужно было. Принялась она возле отца кружить — влюбилась. А он и глянуть на неё не желает: к чему ему, счастливому с семьёй чужая? А вот Айшэ так не считала. Разозлилась, змея, а отца она моего любила крепко. И прокляла наш дом, прокричав во время грозы: — Умрешь ты без меня! И жена твоя милая на свете этом не задержится! Но не будет тебе покоя — сынок твой ненаглядный тебя не отпустит, мертвыми командовать будет! До срока поседеет… — сплюнула ведьма и, обернувшись вороной, улетела. Полукровка, фактически, прокляла всю нашу ветвь моего рода, не оставив шанса выжить. Отец умер. Он метался в лихорадке, горел огнем — волосы прилипали ко лбу и метались по подушке. Красота и здесь не оставляла его. Отходил он тяжело. Всё время звал меня, бабушку и маму, плакал, выл от бессильной боли. Бабка, знахарка, провела обряд, который должен был сильно ослабить действие проклятия. Бабушка… Милая, добрая лекарка, старающаяся помочь всем, кто в этой помощи нуждался, она страдала, видя страдания сына и была не в силах облегчить его бремя. Вскоре после смерти папы по деревне прошёл мор.       Болезнь была страшна. Будто колосья под серпом жнеца, люди падали и умирали. Бабушка пыталась понять что это за болезнь и как её лечить, но — ничего. Её не винили — понимали. Позже кто-то понял, что это проклятие, наведенное более сильным чародеем. Началась война.       Однажды… Да, мне было немногим больше шести, я увидел сон. Глупо было бы полагать, что сон был единственным за всю мою жизнь, или никто из деревни не видел цветные картинки вместо, отнюдь не радостной, пустоты. Но я бы не запомнил этот сон, если бы не увидел отца и себя со стороны, уже повзрослевшего и статного, как короля. Человек в красно-черных одеждах с золотом… Я не узнал его поначалу. Немудрено — волосы у меня поседели до срока, всё как сказала восточная ведьма. Глаза впитали кровь и, раньше отливающие малахитом, стали рубиновыми. А отец был всё так же молод, добр и улыбчив. Он не винил меня в том что случилось, а просто попросил помочь. Ведь Айшэ привязала его к земле и не дала уйти, обрекая на вечные мучения. Сын-некромант мог освободить отца, чтобы, когда придёт срок, уйти свободно, не оставив незавершённых дел.       Вот тогда я и увидел свою смерть. Я бился спиной к спине с человеком, которого считал своим заклятым врагом и люто ненавидел. Но вместе с тем — невыносимо его любил.  В видении мне только исполнилось тридцать и снова была война. Тот человек, черноволосый, с глазами-сапфирами упал, пораженный наконец стрелой в сердце. Я едва успел его подхватить на руки, стараясь оттянуть момент падения. Право последнего поцелуя у влюбленного перед смертью никто не отменял, правда хрустальной слезы, после удара мечом в спину, никто не заметил. Мы погибли вместе, и это, даже наверное лучше было, чем прожить вдвоем не один десяток лет. За секунду до пробуждения Эдмонт-некромант и папа обнялись и растаяли, прошептав: — Вот что такое власть огня…       В тот день я поднял сову. Полярная красавица, непонятно откуда взявшаяся в наших краях стала жертвой лихорадки. И она стала мне другом — единственным со времен моего побега из дома и обучения в Ледяной крепости. Дальше всё как по нотам — практика, небывалое могущество и, наконец, исполнение клятвы отцу. В мои двадцать восемь снова началась война. Эрзаль носила мне вести с императорского двора, служила связным с моим отдельным рейтарским полком… Сова, которую почти никто не видел — она сопровождала меня везде и обещала найти в посмертии. Моя любимица, единственная, знавшая что у меня действительно на сердце и искренне хотевшая помочь. — Вот и конец моей жизни. И всё было как во сне — человек, в которого я был до безумия влюблен и до него же ненавидел, законченные на этом свете дела и поцелуй, забравший последний вздох, — некромант замолчал. — Можешь ударить меня, и ты будешь абсолютно прав, потому что на это ты имеешь право. Но сначала посмотри на свой мизинец, безумец Раймонд. Связывая наши руки, легонько мерцая алым на его и моем мизинцах, покачивалась от ветра красная нить судьбы. После заката наших жизней она наконец появилась. -Эдмонт… — теперь я не знал как мне посмотреть чародею в глаза. — Прости, Эдмонт…