Власть огня

      Некромант повалился на спину и хлопнул себя по лбу ладонью. — Да прекрати же ты, во имя богов, за всё просить прощения! А в особенности, за то в чем ты абсолютно не виноват. Как ты мог узнать о смерти друга? Правильно — так же как и о моих чувствах, то есть — никак. Поэтому и каяться тебе абсолютно не в чем! — Эй! Ты чего смеёшься?! Эдмонт! Сдавленные хихиканья перешли в истерический заразительный хохот. И почему мне вдруг так захотелось посмеяться вместе с ним, почувствовать себя настоящим. Живым. Браво, это же парадокс просто! Чувствовать себя живым в посмертии, находясь рядом с некромантом… Тоже мертвым.       Просмеявшись, пепельноволосый спросил, как-то даже неожиданно: — Ты помнишь последний бой? Нужно было немного напрячь память, но никак не выходило составить полную картину. — Не совсем, — честно ответил я. — И я почти не помню. Только начало битвы, когда. «Прозвучал боевой рог и лошади, рванувшись вперед, заржали, отмеряя по иссушённой земле метр за метром рваной дробью галопа. Бряцали доспехи, летел за спиной страшной птицей кровавый плащ с чёрным подбоем, ветер, пьяня вкусом приближающейся смерти, бил в лицо. Впереди было чужое войско, которое вел ты и… Белые лошади. Их не замечал никто, кроме меня. Прозрачные, эфемерные призраки несли на себе души павших героев. И я не удивился, увидев среди мертвого войска себя. Скачущего по правую руку от рыцаря в серебряных доспехах с синим знаменем-плащом.       Грянул последний бой.       О щиты ломались копья, пробивая дерево насквозь. Люди дрались остервенело, не различая своих и чужих, нанося удары, едва видя из-под кровавой пелены, застилавшей им глаза. Раненые животные истошно кричали, и такая мука, такая боль слышалась в этом крике, что никто не верил что это ржёт обычный караковый вороной или серый в яблоках конь! Лошади теряли разум от страха, вносили в стройные ряды сумятицу, давя пехоту, лучников и арбалетчиков. Хотелось бы пошутить про падальщиков, но правда была слишком горька — дикие звери и стервятники будут пировать на поле битвы не одну ночь. В особенности, когда я почувствовал что колдовать больше не могу и выхватил меч, я был в шаге от истерики. Старуха с косой, Смерть соберет богатый урожай. От моего полка, от моих драгоценных рейтар остались жалкие крохи! Из двух тысяч я чувствовал лишь полтора десятка…»       Маг замолк. Ему горько было вспоминать о тех, кого он с такими стараниями обучал, столько сил и энергии вложил в них, как в своих настоящих детей. — Я помню лишь конец. Тогда, когда битва закончилась для меня, но не для всех. Это… «Было не страшно. Потому что чувствовалась вселенская усталость и руки уже не могли нормально держать вмиг потяжелевший клинок. На страх просто не оставалось сил. Раньше сверкающий в лучах солнца меч почернел от крови врагов, но у самой гарды чудом сохранился светлый фрагмент металла, ставший зеркалом, с помощью которого я мог увидеть того, кто прикрывал спину мне и кого прикрывал я.       Некромант, по вине которого случились все ужасные события за последние полмесяца бился, не давая врагам подло расправиться со мной. Эдмонт — больше всего на свете желавший мне смерти. Он был мне точно таким же врагом, которого я ненавидел, хотел убить за Адайна, яблони, маму с отцом! Но не смог бы поднять на него меч. Потому-что понял что его мне не хватало почти всю мою жизнь. Враг, убийца моих любимых… Но когда стрела полетела в него, я без колебаний встретил её, став живым щитом. Мимолётная боль наконец сменилась блаженством. Я падал. Последнее, что я помню перед тем как бессильно сжать в кулаке белоснежную гриву, это вой отчаяния, горячая слеза и поцелуй, похитивший последний вздох.       В застывших навеки синих глазах отражалось лазурное, с мягкими облаками, окрашенными в нежные цвета заката, небо. Такое красивое, что не верилось, что под ним происходит кровавая схватка, ломается металл и не видно земли под реками крови и горами мертвых тел.»

***

      Гвардеец внес письма в кабинет, щёлкнул каблуками и сразу выбежал. Печать на одном из них была новенькая, аккуратная, бумага была приятна на ощупь. Эдмонт, юноша с которым мы уже продолжительное время вели переписку предлагал встретиться этой ночью в яблоневом саду или на Жемчужном утесе, обращенном на восток. На этот раз за ответом явилась красивая птица, принёсшая позже согласие неизвестного.       В полночь я лежал на траве утеса, подложив под голову свернутый плащ и, жевав стебелек, наблюдал тонкий месяц и звезды. Послышались шаги, почти незаметные в шелесте травы и плеске волн о берег. Я лениво повернул голову, вглядываясь в чародея. В том что это он сомнений не было — на плече сидела красавица полярная сова, приносившая некоторые письма. Эдмонт, заворожённо наблюдая за луной, присел рядом. Теперь он казался настоящим собой — не весьма сильным магом, а хрупким романтичным юношей в красном плаще. — Скажи… Если это твой последний день… На кого ты его потратишь? — спросил у меня Эдмонт. — На любимого. Того, с кем связан судьбой. И сердцем. Больше в эту ночь мы не говорили о серьезных вещах, а только любовались луной и смеялись. Ну кто же тогда знал, что через тринадцать лет мы погибнем на кровавой бойне, так и не сказав друг другу самого важного, а в посмертии будем просыпаться и шипеть в поцелуи? Кто мог сказать, что последним, что я увижу в жизни, будут лазурные небеса? И кто бы понял, что после многих смертей в тот год на долгие века наконец установится мир…?