Они

Они следят за ним. Они повсюду. Наблюдают из темноты, прячутся в коридорах. Смотрят из пустых комнат, если не закрыть дверь. Заглядывают в окна, если не задернуть шторы. Иногда Феликс замечает их в зеркалах. Иногда он чувствует их взгляд, идя по улице, и тогда он останавливается, слушая шаги за своей спиной. Сердце пропускает удар. Легкие цепенеют. Каждая мышца в его теле обращается в сталь, рука в кармане оглаживает рукоять складного ножа, а потом — его обгоняют. Обгоняет какой-нибудь поздний прохожий. Человек, которому нет до него никакого дела. Который даже не подозревал, что секунду назад Феликс был готов вонзить лезвие прямо ему в глотку. «На острове Дайер до сих пор ведутся поиско-спасательные работы. В катакомбах не исключены новые обрушения. Согласно последним данным, трое человек числятся пропавшими без вести, семеро были найдены мертвыми. Феликс Рихтер — единственный пострадавший, которого удалось спасти, — предпочел воздержаться от комментариев…» Мария говорит, что он изменился, вернувшись <i>оттуда, и сразу же добавляет: она рада, несмотря ни на что. А его так и подмывает задать ей этот треклятый вопрос. На что именно ты не хочешь смотреть, Мари? Что именно тебя пугает? Он стал еще более замкнут. Он почти не говорит, и это вовсе не от того, что ему нечего сказать. Просто теперь он старается слушать. Он избегает мест, где голоса звучат гулом, где за шумом автострады не слышно тишины, царящей в доме. Так что. Дом он оставил ей. Купил себе квартиру на окраине Берлина. Не потому что беспокоится за себя и не волнуется за нее, просто он уверен: они не тронут ее, если его не будет рядом. Они не успели попробовать ее кровь. Они не знают и не узнают о его ребенке. Иногда ему кажется, что он проваливается. Что слова «здесь» и «сейчас» перестают иметь для него всякий смысл. Они начинают звучать, словно какофония, бессмысленный набор звуков — и реальность вокруг расплывается. Это настигает его повсюду. Что бы он ни делал. Где бы он ни был. Ждет ли он электричку в метро, стоит ли в очереди на кассе. Работает ли он в студии или на дому. Окружают ли его люди или же он остается один. Его просто. Выключает. Иногда он что-то говорит и приходит в себя, когда половина фразы уже закончена. Ему приходится вспоминать. С чего он начал. С чего всё началось. — …ты на нее похожа. — На кого? — На одну знакомую. Губы у Феликса сухие, и он понимает это только теперь. Понимает, что сигарета в его пальцах почти истлела. Что еще чуть-чуть — и пепел с ее кончика упадет на скатерть. В зале ресторана играет скрипка. Его спутница сидит напротив. Феликс хмурится. Он знает ее имя, но то никак не желает правильно лечь на язык. У нее американский акцент, бойкая улыбка и веселые лучистые глаза. Феликс тянется к своему бокалу, на дне которого еще остался глоток вина. Ему нужно промочить горло, ощутить во рту терпкий шелковистый вкус. Стекло под пальцами отдает прохладой. — Из катакомб? Феликс кивает. Да, из катакомб. Из катакомб. Из леса. Из места, у которого нет ни имени, ни координат, но об этом не скажут по радио и не напишут в газетах. Из места, где не существует времени. Где пространство комкается, как бумага, а потом растягивается в пугающую, зыбкую бесконечность. — Она умерла, — вспоминает Феликс. Черт его знает, зачем он всё это говорит; наверное, ему нужно это сказать, наверное, он не нашел собеседника лучше, наверное, он уже до воспаленной глотки успел наговориться с тишиной. Эта девочка. С таким же голосом. Таким же лицом. Манерами. Повадками. Так сильно похожая на нее, что Феликс бы сказал: это она, — если бы не видел своими глазами, как темная, густая кровь пропитывает землю, и не слышал, как ее крик разрывает царящую кругом тишину. — Тебя это мучает? — Да. — Потому что тебе жаль? Просто жаль, что так вышло? Или потому что ты виноват? Феликс поднимает глаза. У нее жесткое тело — и мягкие, невозможно мягкие губы. От ее кожи пахнет солнцем и чем-то сладким, молочно-пряным; чем-то таким, от чего под ребрами разгорается невозможное, почти ирреальное тепло. Она жадная. Громкая. Горячая внутри. Она стонет, когда Феликс вводит в нее пальцы, и хватает его за плечи, опрокидывая на спину, чтобы оседлать бедра. Она ведет. Ей нравится вести. Ей нравится с ним играть, нравится, когда он на нее смотрит. В ее взгляде он видит алчное довольство и власть, которую никогда не видел в глазах Марии. Он видит острую, какую-то отчаянную решимость. Видит… …как нож вонзается в ее тело, и в его голове вспухает мысль: как можно убить что-то настолько красивое? — Расскажи про нее. — Что?.. — Расскажи, — повторяет она, плавно опускаясь на его член, и он не может сдержать рычания, когда чувствует пульсирующий, влажный жар ее лона. — Как она умирала. Тебе нравилось?.. — О чем ты. — Тебе нравилось. — Она склоняется ниже, она упирается ладонями в его грудь и делает резкое, голодное движение, туго сжимая его внутри. — Это было красиво, правда? Это просто. Не могло быть иначе. Раз я похожа на нее. Знаешь, мне часто снилось, как я умираю. Каждый раз по-разному — и каждый раз эта смерть приходила от чьих-нибудь рук. Меня душили, — сбито говорит она, постепенно наращивая темп. — Мне перерезали горло. Меня вскрывали ножом. И. Черт. Мне нравилось это. Наверное, больше всего. Это так интимно, тебе не кажется? — Н-нет. Она сумасшедшая. Она безумная. Она смеется на это «нет», она запрокидывает голову и откидывается назад, упираясь руками в его колени. Ее волосы золотым пламенем опаляют ей плечи. — Брось, — продолжает она, и Феликс — он задыхается. Он никак не может сделать вдох. Он боится потерять ее — теплую и живую. Ему кажется, его вот-вот отбросит назад. В холод и мрак. Ему кажется, эта комната растворится, и в нос ему ударит запах стали и сырой земли. — Это же так интимно. Когда ты вспарываешь кому-то живот. Мой живот. Дай руку. Она сама берет его ладонь. Она прижимает ее выше своего лобка и давит так, словно хочет, чтобы он почувствовал, как движется в ней его член. — Я могла бы носить твоего ребенка здесь. Как носит твоя жена. Только представь. Увидеть это место собственными глазами. — Я видел. Она давится стоном. Улыбается. Скалится. Глядит на него. Она ждет, и Феликс с шумом тянет в себя воздух. — Правда? — Я хотел ее. — Как меня? — Я, — он запинается; он хватает ее за бедра и заставляет опуститься на себя так, что ее красивое лицо искажается от боли. — Я хотел ее. И я не имел права, понимаешь? Я должен был вернуться. Сюда. К Мари. — Ты убил ее. — Я сделал так, чтобы ее убили. Я видел. Как ее вскрывают ножом. Я видел это — и единственное, о чем я мог думать в тот момент… — …как это… — …красиво. Они следят за ним. Когда он выходит на стоянку и садится в свою машину, когда он едет в Берлин по пустующей автостраде, когда берет себе кофе в небольшой забегаловке возле студии. Они идут за ним. Он слышит их шаги. Он видит их лица, и эти лица — они все знакомы ему. Он помнит их, даже если не может назвать имен. Иногда они заговаривают с ним. Заходят с ним в лифт. Подсаживаются к нему за столик. Замирают в магазине у того же прилавка, что и он. Они проводят с ним время. Исчезают из его жизни. Появляются снова. И Феликс знает: рано или поздно они решатся на большее. Рано или поздно они возьмут в руки нож. Он почти смирился. Он почти готов. Только бы она не вспомнила о его ребенке.