последние ночи

      на улице всё разноцветными лампочками горит, мороз пробирает до костей, но Вове кажется, что он от бушующей вокруг толпы скорее с ума сойдёт, чем намертво замёрзнет. он хочет куда-то деться от этой московской предновогодней суеты, раствориться, быть может, в снегу, но его каждый раз то и дело толкают в плечо невзначай, вытаскивая из мыслей, что самым разным забиты в попытках отвлечься. Вова думает, что будь у него силы только, он бы точно высказал всё по поводу этого, точно бы раздражённо фыркнул: только вот сил у него совсем не было. мимо проходящие улыбчиво глядят вокруг, но Братишкину не до этих улыбок. ему, замёрзшему, поскорее уйти нужно, так что ничего лучше, чем пройти по переулку, он не придумал.       ноги почти не держат. снег под подошвой хрустит неприятно, раздражает. сейчас всё вокруг Вову раздражает — будто всё против него идёт! специально вот, час пик какой-то настал, стоило ему на улицу выйти, и люди на улице непонятно улыбчивые. с каждым шагом он брови сводит сильнее, хмурится и думает: ну неужели есть что-то такое в этих ярмарках? бесконечная суета, тебе на ногу то и дело наступит кто-то, в плечо толкнёт... люди тебе уже чуть ли не на голову сыпятся, заваливают продавцов вопросами, и от одних таких мыслей страшно становится. каждый шаг вглубь этой улочки отдаётся хрустом, а потом почему-то смешивается с мелодией, которую Братишкин уже точно где-то слышал. так аккуратно она звучала, и суть своих раздражённых миром мыслей он от этого совсем потерял — хотелось увидеть издателя этой прекрасной музыки.       приходится ускорить шаг и спрятать нос в укутанном вокруг шеи шарфе: холодно. Семенюк это чувствует, потому что руки уже немеют, и носик он всё-таки высовывает, чтобы, руки лодочкой сложив, согреть их разгорячённым воздухом. знает, что это не очень-то и поможет, но сходится на мысли, что это будет лучше, чем совсем ничего. мелодия напоминала новогодние мотивы. на самом деле, любителем Вовий не был, но, по правде говоря, живя в Москве сложно очень не знать строчки популярных новогодних песен — они каждое тридцать первое декабря под окном звучат. потирая друг о друга ладони, светловолосый слышит, что музыка громче становится, и поднимает взгляд: изумительный инструмент, попавшийся на глаза, выглядел таким хрустальным, что, кажется, одно касание — и он на части развалится. тощие красные пальцы держали смычок, а тот в свою очередь виртуозно прыгал по струнам скрипки, создавая такую мелодию, которая даже этого разъярённого зверя внутри Владимира усмирить смогла. становилось слишком тепло на душе, чтобы там оставалось место раздражению, поэтому Братишкин мягко улыбнулся, заморгав спешно, когда парочка снежинок оказались на ресницах. музыкант напротив на маленькие снежинки внимания не обращал — его аккуратный носик едва ли не в скрипку утыкался, опущенные веки даже не дрогнули, а замудрёная причёска и вовсе была чем-то удивительным; Вова её сразу же просто, под свой стиль, назвал башней.       в следующее мгновение музыка утихла, заставив Семенюка вскинуть брови непонятливо. кажется, музыкант заметил, что тот, заслушавшись совсем, ближе подошёл, и приподнял замёрзшие веки, поглядывая на подростка.       — ой, — Вова мельком кидает на него удивлённый взгляд. ему кажется, что человек напротив думает о том, какой же всё-таки Вовий глупый, а смотрит и вовсе как на идиота. — а я Вова Братишкин. — тянет ледяную ладонь.       высокий силуэт медлит с полминуты, касается пальцами струн и прячет скрипку в дорогом футляре. руку протягивает в ответ, натягивает улыбку, и от неё у Вовы внутри всё несколько раз переворачивается:       — Алексей. а лучше вообще Хесус.       — рад знакомству... Хес. — Владимир цокнул, пробуя на язык новое слово, и поджал губы. отвёл неловкий взгляд в сторону, вновь нос пряча. — бля, а давно ты на этом, — он кивнул в сторону скрипки. — играешь? и чё в такой мороз?       — а что за допрос? — Алексей на пару секунд зависает взглядом на чужом лице и усмехается, словно что-то смешное пошутил. Вова только бровь в непонятках вскидывает. — ну ладно, ладно. давно, года четыре точно есть, а стою, потому что зарабатывать что-то нужно.       Братишкин ногой толкает по сторонам снег, а потом останавливается и голову наклоняет, искренне не понимая, что имеет в виду Лёша. он за его взглядом следит, и наконец до маленькой коробочки доходит — в футляре несколько целковых, а ещё бумажки по сто, по двести лежат. малой хмыкает: уличный музыкант что ли?       — а ты на разбойного уличного музыканта не похож. разве что на худощавую подыгровку где-нибудь позади, — Семенюк слегка посмеивается, но вжимает голову в плечи. — ой, ну не обижайся только. хочешь, я тебя в кофейню свожу, скрипач? — маньяком Вовка, вроде, не являлся совсем, а помочь промёрзшему до костей музыканту хотелось.       — Вов, не учили, что с незнакомцами опасно общаться? — Лёша звучит недовольно, да вот только удовлетворённо хмыкает. пальцы ещё раз проводят по струнам, на его лице мелькает короткая улыбка, и когда футляр оказывается в тощих руках, Хесус отчего-то уходить не торопится. — кофейня — романтично слишком.       — а «Чайхана»? — Братишкин натягивает эту улыбку-ухмылку, и видит, что Алексей прикусывает губу чуть-чуть, а после предложения посмеивается тихонько куда-то в ладонь и закатывает глаза. — достаточно неромантично для тебя? — слышит «сойдёт», и вздыхает довольно.       Братишкин о чём-то рассказывает, жестикулирует активно, ведь ладони от такого уж давно согрелись, и видит, что Хесус его слушает. Вова улыбается, затихает, и думает: романтичным может быть абсолютно любое место, если только невероятная музыка Хеса его скрасит.