последние ночи

      Вова останавливается на зашторенном окне, зависает с полминуты взглядом ярким, и вздыхает. он, полусогнутый, сидит на стуле с мягкой обоймой, сводит хмуро брови и сплёвывает куда-то в сторону:       — молодая красивая дрянь... — ему бы звук алкоголя, разливающегося блеском по прозрачному стакану. — так чего ж мне досталось-то, коль дрянь здесь не я? пусть знают — пошли они на-       — к чертям, — тяжёлый стук дорогих, отблёскивающих лучиком на свету, ботинок, заслышать можно было, да слишком задумался сидящий напротив. — к чертям, Вов. что же ты получаешь постоянно, а? что на этот раз?       — а что на этот раз? — Владимир пальцами мнёт край ободранной рубашки, взгляд у него трезвый-трезвый, но всё равно мутный какой-то. — ни капли в себя не влил, Хес, вот не поверишь... не поверишь, не пил совсем! — волосы растрёпанными прядями ложатся на лоб, и Вова их поправляет, в чужие зрачки напротив смотря собственными, полными уверенности и пылкости. — сижу, а там такие рожи, что сам понимаешь, и сматериться несложно! и все как один — Семенюк, Семенюк... тьфу, блять. думают, что я стихи им читать вышел, а я просто к чертям послать их хотел.       — едрить твою бедовую башку, Вов, — Хесус тяжело вздыхает, и от одного вида этого потрёпанного, уверенного в себе мальца убивается. — дурачок, знаешь же, что вытворить можешь под градусом на толпе! а тут ещё и трезвый, оказывается...       — да баба там одна- ай! — Семенюк вздрагивает, поводит плечом и шипит от боли, пока Лёша какое-то колдовство неясное своими руками умелыми творит. — баба там одна, говорю... больше всех шлялась вокруг, да кричала что-то.       — шляются проститутки, — одна рука у Губанова свободна была, и тут же она щелбаном оказалась у лба юноши. — а она — ходила. повезло тебе ещё, отделался простым предупреждением и разодранным плечом.       — ходила, шлялась... какая уж тут разница. такая крамола произошла, чёрт бы её побрал... — юный поэт складывает губы в тоненькую полоску, а ноги под стул поджимает, и это миловидное зрелище так завораживает, что не удержаться от мягкой улыбки и косого взгляда Лёша попросту не может.       — что? — яркие огоньки, прыгающие раздором, в глазах Семенюка новоявленным недовольством отражаются. — ну что ты ржёшь, Хес? сам бы в такую раздрягу попал, сука...       — так может я потому и не попадаю, потому что ума хватает? тебя, Семенюк, давно бы в отделение уже забрали, если б не, вон — Шабанов. только он-то тебя из передряг и вытаскивает, талант бережёт.       — а ты не бережёшь, — смело заявляет выкриком Вова, подскакивает со своего стула и, пальцем в дорогие одежды тыча, хмурится и бровки сводит. — совсем не бережёшь. так со мной бы был. а я вот чуть в морду не получил... зато стихи гениальные, блин.       — кто ж спорит, — Губанов закрепляет бинт на плече товарища, усмехается тихо, а затем и вовсе заливается в смехе, прикрывая рот аккуратной ладонью. — с твоей-то гениальностью. а про то, что не бережёшь — да даже, дурню, отвечать не хочется.       Вова молчит. думает над ответом, даже если бред смолол — сказать что-то ему, болтуну, принципиально важно, а потом вот так вжимать стыдливо голову в плечо перед Лёшей. — давай вина выпьем?       — да без вина виноват уже, — Лёша произносит негромко, в свой грозный тон качая головой в разные стороны. — ложись спать давай. в следующий раз тебя так легко от уголовных не отделают, Вов, подумай ты уже своей-       — Хес, — шёпотом пробурчал Семенюк, но прервал эту гневную тираду друга. он не продолжил, пока, по скрипящему полу, на кровать не перебрался, и легко не усмехнулся, падая спиной. — расскажи мне парочку своих стихов, пожалуйста.       и Лёша, зная, что всех их Владимир уже сотню раз слышал, всё равно рассказывает; прищуренным взглядом сводит хулигана-поэта с ума, голос в тихую песенку переводя, и целуя напоследок чужой горячий лоб.