последние ночи

      белая ночь опускается на мрачную москву-город. люди на улице куда-то спешат, в толпе прохожих ни одного знакомого лица не узнать, но Лёша продолжает смотреть на городскую суету из распахнутого окна, думая о каких-то разбитых мечтах. на плечах его тонкий вязаный плед, и дрожащие от холода руки натягивают его выше, на макушку, где привычной аккуратной башни не было уже подавно. прокля́тая «свистулька», коей любил называть Вова деревянную, собственноручно вырезанную дудку, лежала где-то поодаль; Хесус не трогал её с того самого момента, как по городским новостям разлетелась весточка о том, что знаменитого молодого поэта нашли в номере отеля — мёртвым: вероятно, самоубийство.       — ты ведь был самой настоящей Божьей дудкой, — Губанов выдыхает тёплый воздух в костлявые ладони, берёт в разгорячённые пальцы деревянную вещицу и чувствует, как по щекам стекает ненужная влага. — писал, как дышал.       белые стены давят. Лёша неуютно ёжится на стуле, и ноги не поднимают совсем, чтобы окна закрыть. пальцы сжимают какую-то оборванную бумажку вместе с дудкой, и приходит наконец осознание — Вовы нет и не будет больше никогда. не будет его пьяных навязанных драк, яркой улыбки, которая всегда была на его лице, что бы ни происходило; не скажет больше никто, колко и недовольно, какие же всё-таки футуристы непризнанные дураки.       Хес понимает — как много он не успел, не сделал, не сказал. упустил.       — если ты только слышишь меня, Вова, — слёзы контролировать уже невозможно становится, и истерика с головой накрывает, заставляет сжиматься и кричать, кричать, так, что до боли в груди. — я люблю тебя...