Идеал

— Не сейчас, Билл. — Сейчас. Нэнси идеальна. Нет, правда. Нэнси — просто куколка с этими ее огромными лучистыми глазами, тонкими запястьями и блузками в духе учениц католической школы. Ебланы вроде Томми никогда не поймут, как у кого-нибудь может на нее встать. Потому что таким ебланам — выходцам, блять, из семьи сантехника — просто мозгов не хватит, чтобы допереть: это фетиш. Фетиш на исключительность. Отличницы, монашки, недотроги. Увидеть, как эти девочки стягивают лямки лифчика со своих фарфоровых плеч, — всё равно, что побывать в Париже. Это выглядит, как что-то сакральное; это выглядит, как ебучее таинство, потому что только тебе они решили открыться, только тебе они решили показать свою обнаженную грудь, которую прежде доверяли исключительно матерям и ангелам, смотрящим на них с небес. Это дорого. Это в моде. Даже несмотря на то, что на дворе восьмидесятые и ты можешь в любой момент прийти на пляж, чтобы позалипать на загорелых девок в бикини. На таких, как Нэнси, всегда будет спрос, но для Билли Нэнси идеальна не поэтому. Нэнси идеальна, потому что ей похуй. Потому что она или в доску слепая, или готова вечно делать вид, будто с ее ангелом всё о’кей. Он обещал заехать за ней в восемь? О’кей. Он опоздает минут на пятнадцать-двадцать? О’кей. Он спрячет шею под платком, и ее это ни хрена не смутит, потому что ее ангел любит всякие модные штучки. Ее не смутит, что от ее ангела пуще обычного несет одеколоном, под которым тот попытается спрятать грязный запах секса и пота. Если честно, Билли понятия не имеет, как работают ее мозги. Потому что Нэнси… Ну. Она не тупая. Она наблюдательная, она хваткая. Она умеет быть настоящей занозой в заднице, если в ее прелестную головку засядет какая-нибудь особо каверзная мыслишка. Только вот почему-то в отношении Стива это не работает. Почему-то, если дело касается Стива, вся ее хватка, вся ее наблюдательность улетучиваются разом, и порой Билли становится интересно: как далеко он сможет зайти, прежде чем у Нэнси наконец-то, блять, откроются глаза. Он вжимает ее ангела в дверь, даже не потрудившись добраться с ним до постели. Похуй. В этом тоже есть что-то. Что-то сакральное. Оттрахать его, поймав на пороге его собственной комнаты. Поймав его в тот момент, когда он уже готов мчаться к ней, своей мисс Совершенство, мисс Безупречность, мисс Я-Не-Приду-К-Нему-Пока-Его-Родителей-Нет-Дома-Но-Я-Схожу-С-Ним-На-Вечерний-Сеанс-Ебучего-Фильма-Ужасов. Ведь так поступают хорошие девочки, правда, Нэнс? Ты могла бы столько всего избежать, если бы просто решила сюда прийти. Нет ничего страшного в том, чтобы почувствовать в себе член, правда. Твой ангел, просто посмотри, как он кайфует. Он кайфует, Нэнс, он тащится, и, блять, Билли думает, что это и есть его собственный Париж, после которого и помереть не жалко. У Стива жесткое тело. Хриплый голос. Вещи очевидные, казалось бы, но, черт, как же с этого уносит. Стив сводит лопатки, и Билли видит, как мышцы перекатываются у него под кожей. Стив голодно сжимается на его члене, он запрокидывает голову, и Билли не может удержаться, чтобы не оставить жалящий, налитый след на его открытой шее. — Не сейчас, а? — Билли дразнит его и мокро, похабно забирается языком в его ухо. Стив дергается. Он морщится, он пытается схватить Билли за волосы — но тот оказывается быстрее, перехватывая его руку и с силой прижимая его запястье к двери. — Двигайся, — шепчет Билли, замирая у него за спиной. — Давай. Давай-давай. Сам. Или ты не хочешь, Харрингтон? Не сейчас? Смотри, а то опоздаешь. — Катись к черту. Билли ржет. Билли просто не может сдержать то едкое, приторное веселье, которое буквально распирает его изнутри и рвется грубым смехом из глотки. Он не может оторвать глаз от Стива — короля Стива, — который давится собственной гордостью и двигается в сбитом, неровном ритме, насаживаясь глубже на его хер. — Тише. — Билли опускает руку ему на поясницу. Он ведет ладонью по влажной, горячей коже. Почти извиняется. Почти мирится. И Стив — Стив, наверное, слишком измотан, чтобы огрызнуться в ответ. — Вот так. Билли направляет его. Билли сжимает его бедро и тянет к себе, входя в него до упора, давит, заставляет отстраниться — и тянет снова. Он опускает глаза. Глядит, как завороженный. — Детка, ты так растянут. Стив не реагирует. Стив не отзывается даже стоном, и Билли отпускает его, только чтобы коснуться пальцами сжатых вокруг члена мышц. — Блять!.. Стива пробирает дрожью. Его пробирает насквозь, и Билли чувствует эту дрожь своей кожей, Билли видит, как у Стива покрываются мурашками шея и плечи. — Я кончу в тебя, — произносит он вдруг. Он думает, что сейчас Стив взбрыкнется, как необъезженная лошадь. Он почти готов схватить его, готов навалиться на него всем своим весом, но — Стив молчит. Стив тихнет, как бывает всегда перед оргазмом. У Стива становится глубже и реже дыхание. Билли перехватывает его поперек груди. Он прижимается к его лопаткам, он почти рычит в его ухо, чувствуя, как наливается тяжестью его тело в руках. — Я кончу в тебя, слышишь? И ты поедешь к ней. Как и обещал. Ты же хороший мальчик, да, Стив? Ты поведешь ее на ваш ебучий сеанс. Ты будешь сидеть рядом. Держать ее за руку. И ты будешь течь, как сытая, довольная, оттраханная сука, и — обещаю: когда ты вернешься, я все еще буду здесь. Я сделаю это снова. Как думаешь, что бы она сказала? Ей бы понравилось, если бы я трахнул тебя? Если бы я трахнул тебя в койке твоих предков? Стив вздрагивает. Стив срывается на задушенный, скулящий какой-то звук, и Билли держит его, Билли весь цепенеет сам, чувствуя, как острая, ослепляющая эйфория накрывает его с головой.