Танец между светом и смертью

Хоуп думала, что сможет справиться с одиночеством. С нее было достаточно этого в ее жизни, каждая потеря строилась на последней, пока она не могла не взвесить время, которое оставила с теми, кто остался; заставить себя представить свою жизнь без них, чтобы, когда придет время, она была готова. Но ничто не могло подготовить ее к этому. Это было не просто одиночество, это было забвение. Изоляция в самом определении этого слова. Ничто не могло подготовить ее к тому, что она нашла в Маливоре—или, скорее, к тому, чего она не нашла; ни ее переживания потери, ни травмы, хотя с нее тоже было достаточно. Даже те часы, что она провела в голове некроманта, которая, несмотря на все мучения, была лишь тенью реальности. Боже, она думала, что это может быть мирно. Но это был не покой. Нет, это было ничто за пределами ничего. Тишина была такой громкой, что казалось, будто она кричит, и тьма, которая никогда не знала света. Она понятия не имела, прошла ли секунда или столетие с тех пор, как она прыгнула в яму, и знание того, что в любом случае, она была полностью забыта всеми, кого когда-либо любила, не было утешением. Хоуп понимала неизбежность своего будущего, понимала, что единственное, что ждет ее в этом мире, — это вечность одиночества. И вдруг она перестала им быть. … Водоворот разверзся там, где раньше была только тьма; он прорвался сквозь бесконечный вакуум Маливора, слишком яркий и слишком громкий, и бесконечно желанный, потому что это было что—то, это не должно было быть что-то хорошее. То же самое можно сказать и о Кларке. В свое время ей случалось попадать в руки и похуже, и она не собиралась завидовать спасителю, какую бы форму он ни принял. Дело было не в том, что он спас ее из водоворота; ее борьба с ним была в основном функцией инстинкта выживания, который поддерживал ее жизнь в течение стольких лет, а не каких-либо реальных возражений против того, чтобы позволить увлечь себя. В конце концов, что может быть хуже этого ада? Нет, он спас ее от чего-то гораздо худшего, чем яма. Он спас ее от оцепенения. Невыносимая пустота, которую она чувствовала, блуждая в ночи. Вид его зажег огонь в ее животе, сладко побаливая, когда он пронзил ее, перенес тело и разум в те последние секунды в мире наверху; всю любовь, ярость и горе, которые она чувствовала, когда прыгала с этой балюстрады. Одна только его усмешка, какой бы острой она ни была, послала ощущение, пробежавшее по ее пальцам, как темная магия. От этого ей захотелось драться. И Кларк, несмотря на все, что можно было сказать о нем, был особенно хорош для этого. … Кларк не испытывал особой доброты в своей жизни. Она была долгой в годах, но короткой во всем, что делало годы достойными жизни. Он был создан для одной цели, и это была цель, которую он никогда не сможет выполнить. Кларк не мог обеспечить наследников, которых хотел его отец, поэтому он был изгнан. Забытый единственным человеком в мире, которого он мог бы назвать своим, если бы такое можно было сказать. Другой человек—меньший человек, по мнению Кларка, мог бы согласиться с тем, что воля судьбы всегда будет сильнее его собственной. Но Райан отказался. Отказывался прекратить попытки, отказаться от своего шанса проявить себя, будь проклята судьба. И не только перед отцом, хотя именно это он чаще всего оправдывался, но и перед самим собой. Чтобы утихомирить настойчивые голоса в его голове, объявить в финале, что в нем есть что-то, что стоит спасти. Что он больше, чем неудачливый грязный человек, каким его сделал отец. Нет, это была нелегкая жизнь. И она сформировала его, как жизнь формирует всех нас, таким образом, что боль была более естественной, чем прикосновение, и слишком мало моментов доброты, истинной доброты, чтобы позволить ему поверить, что такая вещь действительно может существовать. Что может быть тепло без скрытых мотивов, что друг отличается от союзника. Даже если бы он позволил себе развеять эту мысль, Хоуп Майклсон была последним местом, где он ожидал бы ее найти. … Голема было трудно убить. Их можно было ранить, они могли чувствовать боль. Они даже могут истечь кровью. Но смерть была такой абстракцией для такого существа, что никто, а тем более сам Кларк, вообще не думал о сохранении своей жизни. Но Хоуп—безумная, блестящая, яростная надежда, казалось, была готова стать первым и единственным исключением в его долгой и кровавой жизни. Это было не просто заклинание утешения. Дело было в том, что она защищала его без раздумий, без колебаний. Когда появились чудовища, похожие на скелеты и гротескные, он смотрел, как она накладывает на себя заклинание невидимости, и чувствовал, как знакомая горечь поднимается вверх, как желчь. Вот так и кончится его жизнь, хоть и жалкая. Один, в темноте, отброшенный в последний раз. Но чудовища не появлялись. Они смотрели мимо него, как в кромешной тьме, и Кларк не знал, что это значит. Зачем ей его спасать? Он понимал, что у нее нет для этого причин, хотя мог бы постараться убедить ее в обратном. Взять этот момент доброты или слабости и использовать его, чтобы купить себе еще одну минуту. Еще один шанс. Чтобы выбраться отсюда, если он сможет… чтобы купить себе более добрую смерть, если не сможет. Может быть, даже от ее руки. Она сделает это быстро, — подумал он. Партнеры… это было слово, которое он использовал в тот момент, скорее шутка, чтобы скрыть эмоции, которые он чувствовал, чем что-либо еще. Такие отношения он видел у людей, особенно в Триаде. Это было то, что он мог имитировать, основанное на общей силе, взаимной выгоде. Он не скажет ей правды—что нет никакой взаимной выгоды, нет никакой причины спасать его. Что он не стоит того, чтобы его спасать. Что он, на самом деле, мог разрушить ее единственный шанс освободиться от Маливора. Но та часть доброты, которую она проявила к нему во время нападения и за несколько мгновений до этого, была больше доброты, чем он проявил за тысячелетия. Он бы слепо последовал за ней сквозь тьму, сказал бы тысячу неправд, если бы только мог узнать, почему… если бы только это могло каким-то образом случиться снова. Жаль, что она отказала ему в возможности солгать.