PHANTOM

      «Ваша память — это монстр. Вы забываете, она — нет. Она всё копит в себе.

Она сохраняет всё это для вас, прячет это от вас, и сама решает, когда излить на вас всё, что накопила.»

(Джон Ирвинг)

      

      ───── ℘ ─────

♪ Dark Souls III — Secret Betrayal

      — Семь лет назад.

Дуглас, штат Джорджия, США. —

      — Да зажгись ты уже…       Палец нервно чиркает по зажигалке.       Холод… Жуткий, мерзкий холод противно липнет к коже даже сквозь плотный бомбер. Пытается с каждым дуновением ветра пробить броню наивной души, что лишь недавно смогла кое-как успокоиться и хоть немного залечить свои раны.       — Наконец…       Слабые искры превращаются в огонь. Глубокая затяжка заставляет лёгкие наполниться лишь едкой горечью, вытесняя жизненно необходимый кислород. А холод… Он так и норовит взять вверх и поселиться вновь в сердце молодого человека, что сидит сейчас на старых деревянных ступеньках. Эти ступени у входа совсем недавно опустевшего загородного дома, словно вчера, выдерживали, пусть и с лёгким скрипом, тяжесть новобрачных: счастливого мужа, несущего на руках не менее счастливую жену сразу после их венчания, в ожидании прекрасного семейного будущего. Этот порог перешагнуло немало гостей, и ни один из них не уходил без ничего: каждый получал как минимум любовь и заботу, и как бонус — кусок простого, и всё же восхитительного пирога с ревенем, что нередко и многими считался изначально «на любителя»…       Но сегодня парадная дверь этого дома забаррикадирована снаружи тройкой огромных коробок и парой сумок с вещами, намекая, что прошлому всё же следует оставаться в прошлом.       Сигарета тлеет медленно и тихо, словно боясь нарушить тишину, воцарившуюся тут месяца три назад. И эта тишина настолько давящая, что звенит в ушах и отдаёт тяжёлым эхом внутри.       На дворе уже конец ноября. Словно вчера была весна, всё цвело да пахло, и ветер гнал пушистые облака на голубом небе, а не свинцовые тучи над обременённой мыслями головой. «У природы нет плохой погоды» — оставить бы эти иллюзии наивным и глупым дуракам в поисках несуществующего дзена. У погоды, как и у жизни, есть и всегда будут противные времена. Времена, когда даже полынь покажется слаще собственных разочарований и боли. И любить эти противные времена никто не обязан, и смиряться с ними тем более. Особенно, когда, как назло даже последняя сигарета так отчаянно спешит догореть. Хотя, с этим уж ещё можно смириться…       Правда, эта сигарета сейчас ощущается единственно оставшимся источником тепла. Да, обычно здесь, в Джорджии, осень достаточно тёплая, — здесь даже зимы мягкие, — однако сейчас на душе лютый минус, и все эти недавние события и откровения никак не согревают ни душу, ни уже одинокое сердце. Парень смотрит куда-то вдаль, позже опуская взгляд вниз к бутылке у своих ног, и погружается в мысли, что так не дают ему покоя. Уже который месяц. А некоторые уже который год. И вот из карих глаз, лишившихся недавно того самого живого блеска, так предательски капают на землю слёзы. Горькие. Без остановки.       «Холодно, мам, мне так холодно… Даже тогда, тринадцать лет назад, мне не было так холодно, знаешь? И ведь прошло столько времени, мне уже двадцать, но я до сего дня надеялся, что мне станет теплее, легче, спокойнее…       Знаешь, я отчётливо помню, когда так же выходил на порог нашего дома на окраине этого леса и садился на эти ступеньки, любуясь природой вокруг. Мне до одури нравился шелест листвы осенью, трель птиц весной, шёпот ветра летом, и даже противный мокрый снег зимой. Он так отчаянно липнул к ступеням и к моим ботинкам, но так быстро растекался, превращаясь в миниатюрные лужицы и каскады. Да... Созерцать и видеть красоту во всём научила меня именно ты.       А я был тем ещё непоседой, до определённого времени, правда. И часто выбегал по воскресеньям поиграть с друзьями в соседнем дворе, вместо того, чтобы пообедать дома втроём за нашим столом. О да, я помню, как мы с другом чуть не сломали самодельные качели, пытаясь их раскачать до предела. А эта лавочка… Сколько раз проезжались по ней нашими игрушечными машинками, устраивая самые сумасшедшие ралли. А дедушка Энтони мягко ругал нас за новые царапины на ней, после очередной покраски», — лёгкая улыбка дрогнула в уголке губ и тут же оседает, словно завядший цветок.       «Но вот я сижу на этом пороге, смотрю на всё вокруг и не знаю, как мне быть дальше. Особенно после недавних его похорон. Дедуль… Я надеюсь, тебе там уже намного спокойнее, чем было когда-то здесь», — парень смотрит в ноябрьское небо, будто отчаянно пытаясь найти сквозь полотно туч надежду — то бишь Господа Бога, Справедливого Спасителя.       Но не найдя ни намёка на спасение, он опускает взгляд и шмыгает уже покрасневшим носом — согреться никак не получается, да и особо уже не хочется. Всё нужное ему тепло исчезло тринадцать лет назад. И никакой Бог не может вернуть его в свои шесть лет и предотвратить трагедию. Разлом. Грядущую чёрную, нескончаемую полосу в его жизни. Дыру. Пропасть. Бездну.       Бог позабыл о нём… А может он сам о Нём не хочет уже знать? Разочаровался?       «Глупая, заблудшая овечка…» — да, так определённо сказал бы ему отец Майкл в их церкви… Возможно, он бы оказался прав на сей раз.       «Мам, я так скучаю по тебе. Я ведь отчётливо помню и эти клумбы перед домом, пестрящие цветами, за которыми ты так любила ухаживать часы напролёт. Сейчас без них так всё пусто, блекло. И твои любимые жёлтые лилии помню… Да… Меня до сих пор преследует их специфичный аромат. Такой уникальный. Единственный. Неповторимый. Как и твоя любовь…       Не забыл я и твои рассказы и шутки. Всё ещё слышу их в моей голове твоим мягким голосом после того, как вечерами выпиваю стакан молока с мёдом перед сном. Ты говорила мне однажды, что это помогает легче и крепче уснуть. Как же мне хочется, чтобы это молоко вновь помогало мне уснуть. Или хотя бы спокойно закрыть глаза и всё забыть… Но я всё помню. Чёрт возьми, я так старательно всё помню!       Помню, как частенько выходил босиком, чтобы порадоваться летнему проливному дождю, а ты меня ругала за это. Любя, конечно. Так переживала, чтобы я не заболел. А я гордо восклицал, промокая до нитки, что со мной всё будет в порядке. Как я ошибался…», — вытирая длинным рукавом свитера слёзы, парень с дрожью в руках торопливо докуривает измученную сигарету. Та беспощадно втаптывается ботинком в ступень ниже. Нет, он не в порядке.       «Помню и те дни, когда я выходил на порог, но уже не по этим причинам, а потому что мне было страшно. Тревожно. И это стало происходить всё чаще и чаще… Выбегая на улицу, я ступал по этой же лестнице, так же босиком, чтобы присесть вон у того дерева, спрятаться и не слышать, не видеть то, что оставлял за своей спиной и за резко захлопнутой дверью. «Спрячься вон! Чтобы я тебя не видел!» — эти слова всегда вселяли страх. Слыша их, я пулей выбегал из дома, охватываемый паникой, а моя одежда всегда становилась влажной. Нет, виной тому уже не был дождь… Это были слёзы. Я плакал… И сейчас я, как и тогда, так и не могу понять, почему мальчики не должны плакать…       Слёзы с тех пор стали чем-то уже привычным для меня. И я уже не знал, нормально ли это: думать, что и такое бывает. Что каждая вторая семья, а может, даже наши соседи живут также и… это нормально. Что всё происходящее в нашем доме — житейская норма. И всё это проходящее. Это же ведь проходит, да? Как синяк под глазом или выбитый зуб? Как ссадины на коленках, которых достаточно лишь облить перекисью и ждать, пока заживёт? Нет… У меня не заживает всё это, сколько бы ни вливал я в себя молока с мёдом или чего покрепче… Жить в страхе — ненормально.       Я помню и твои слёзы, мам. Не думай, что я их не видел. Всегда помню то, как очередной удар ты принимала с удивительной стойкостью и верой, что этот раз будет точно последним, и всё простится, забудется. Я всегда помню твои тёплые, слегка дрожащие руки, обнимающие меня; спину, которая защищала, словно щит. Я помню и твою улыбку сквозь слёзы и мягкий голос, шепчущий: ''Малыш, пойди, поиграй, ладно? Нам с папой нужно поговорить''.       И тот раз был действительно последним. Однако я не могу забыть и простить тот миг, когда взгляд твоих вечно улыбающихся глаз начал меркнуть, угасать, исчезать… и исчез полностью.       Я помню тебя… в гробу. В то время лилии не цвели, поэтому я сам сделал для тебя сотню жёлтых лилий из бумаги и накрыл тебя ими. Такой прекрасный, жёлтый саван… Ты была такой красивой, такой прекрасной, мам, и бледность твоя с усталостью никак не портили твоё лицо. Молодое лицо. Хоть я и был ребёнком, но я знал, что люди не умирают такими молодыми…       И я тогда стоял в ступоре и не понимал, а может, и не хотел осознавать, видеть, слышать, как святой отец читает молитву у твоей ямы, идеально вырытой вручную нашими соседями. Я не хотел принимать в своё сердце всё происходящее, впускать эту горькую правду внутрь, потому что… привык с недавних пор так делать? Избегать. Я отнекивался, отрицал всё это, думая, что это лишь что-то на подобие Хэллоуинского розыгрыша, и ты встанешь в итоге, и мы все дружно посмеёмся в конце.       Но потом пришло осознание. Я, пусть и скрепя зубами, кажется, смирился, спустя год, но… замкнулся, отдалился от всех. Соседний двор больше не переполнялся детским смехом, лавочка перестала страдать из-за шрамов после ралли, а наш дом не видел больше гостей. Я никогда не приведу в этот дом мою девушку и не познакомлю её с вами; не сделаю в нём ремонт, а лилии больше не будут здесь цвести. Я так и не научился за ними ухаживать.       Я смирился, хоть и больно было мне в каждый день вспоминать тебя, поливающую лилии перед нашим домом… Я смирился, и вроде бы успокоился… до тех пор, как дедушка мне не сказал, что…», — парень сильнее жмурится, а в горле огромный, плотный ком. Невыносимо. Челюсть сводит от гнева и внутренней, накопившейся годами, боли, что так жаждет вырваться наружу и уничтожить всё, что отобрало у него покой.       «Тебя все провожали. Все, только не он… Я помню отца. И единственное, что я хочу помнить о нём, это то, что он тебя не был достоин. Он не заслужил тебя. Не заслужил!».       — Не заслужил! — болезненный вой раздаётся эхом вокруг, как и звук разбитой бутылки, которую парень швыряет в то самое дерево напротив.       Он ныряет пальцами в волосы, дышит через «не могу» и качается, словно его убаюкивает в своих тёплых объятиях родная…       — Мама…— с дрожью в голосе молвит парень, закрыв глаза. Больно. Слишком. — Нет, я не смирился. Чёрт возьми, я не могу с таким смириться! Прости меня за это… — шёпотом.       Слёзы взрослого ребёнка обжигают сырую почву под его ногами.              И с завтрашнего дня они перестанут литься окончательно…