Locker of WOnders

      Старое поместье на берегу небольшого озера вдали от цивилизации – все, что осталось от моих родных. И нет, вовсе я не ожидал от строгих отца с матерью особой искренней щедрости или же одобрения моей научной деятельности… Они всегда работали в области бизнеса и к сорока годам, спустя десять лет после моего рождения открыли свою типографию. Зарабатывали не так много, но нам всегда хватало на хороший ужин и одежду. Люди старой закалки. Строгие, беспринципные и желающие безукоризненного повиновения мальчишки, питавшего страсть к нетрадиционным учениям в области генетики и анатомии.       Они никогда не хотели детей, но сложилось так, что я все же появился на свет, как наследник этих старых стен, переживших пожары и репрессированных жертв революций. Мне всегда хотелось знать больше об этом особняке, но родители, кажется, никогда и не интересовались его историей, утопая в повседневной рутине. У них не хватало времени на меня, поэтому чаще всего я слышал в свою сторону упреки и ругань за опыты на чердаке, где я обустроил свою первую лабораторию и изучал учебники по биологии, которые выкупал у стариков войны за гроши.       Надо же было однажды исхитриться так разозлить отца… К слову, в гневе он был страшен хуже дикого животного, защищающего свою территорию. По детству мне казалось, что его глаза темнели, наливались кровью из-за лопнувших сосудов, и он ходил кругами, в поисках меня, чтобы своими большими руками вцепиться в пульсирующие сосуды на маленькой тонкой шее. Даже сейчас, мой страх не проходил, иногда я до сих пор вздрагиваю от посторонних звуков, что гуляют по старому дому.       В дальнейшем, я избегал моих родителей и без их ведома на накопленные карманные копейки уехал в город, где продолжал свое обучение на факультете Биологии в государственном Университете Физики и Биологии. Узкая направленность меня не пугала. Я занимался ночами напролет в местной библиотеке. Именно тогда меня заметил профессор Шниц, который дал хорошую рекомендацию после окончания учебы. Меня взяли в лабораторию, но долго я там не проработал. Государство тормозило процесс исследований в области генетики, работая с уклоном на капитализм и монополию. Мне оставалось, лишь выживать и варить, даже запрещенные вещества по типу мета. В процессе меня брали пару раз, но отпускали, благодаря тому же профессору Шницу. – Если продолжишь в том же духе, то тебя со свету сведут. Гений, но молодой, потому дурак – когда я поднял на него глаза, полные отчаяния и разочарования в самом себе, то увидел вместо строгого выражения лица ухмылку. Ударив меня по плечу, по сути, лишь знакомый подарил мне надежду на будущее.       Спустя месяцы работы на него, я понял, что он тоже не чист на руку, но вопросов у меня не возникало, потому что Шниц помогал малоимущим из других стран, бежавших сюда от воин. С тех пор я пообещал себе, что буду, как он. Но когда озвучил эти мысли ему, он рассмеялся и сказал, что многого я не знаю. Думаю, он был прав. Через несколько лет после работы на Шница, я встретил сына, лишившегося отца от рук этого ученого. Ранее, профессор работал на границе страны и ставил опыты над людьми. Тогда и сейчас, я почему-то не могу считать его монстром, возможно, потому что он помог мне? Или же потому что сейчас помогает выжить голодным и малоимущим? Во всяком случае, он так оплачивает свой долг перед Высшими силами, если они существуют. Я был не верующим, как и мои родители, от того мне приходилось в обычном обществе нелегко.       Моя деятельность пришлась по духу графу, что был наследником известного физика. Сам он не занимался наукой, однако любил талантливых людей во всех направлениях и снабжал их своими средствами. Все наработки он продавал за границу, несмотря на опасность таких сделок. Малый по сравнению со мной был умен, хитер, но никогда не обманывал честных и талантливых. В течении многих лет, он снабжал меня средствами и к двадцати пяти годам я накопил внушительный счет в банке, который и обеспечивал долгими годами меня и любимых мне людей.       Изольда. Моя Изольда. Если бы кто-то спросил насколько была сильна моя любовь к ней, я бы ответил, что она за пределами моего понимания и в целом Вселенной. Как бы не банально, но я, не верующий однажды вошел в двери церкви и от чего-то по воле, как она говорила Господа, поставил свечу. Но мне тогда было важно поверить в то, что я приду в нормальное состояние, ведь болезнь, которую не долечили, высасывала из меня последние соки. Накануне, летом, я застудил свои легкие и был при смерти. Я не дошел в тот вечер до дома и мог бы навсегда покинуть бренный мир, однако меня нашла женщина средних лет и выходила. Как она объяснила позже, она не могла не помочь, потому что отец ее учил помогать любому и не смотреть на то, кто он – верующий, хромой, атеист, калека, дурак или же особенный. Почему-то обо мне она отозвалась, как об особенном. Я это запомнил.       Именно там эта тонкая, хрупкая, прекрасная, юная и цветущая Изольда заметила мое осунувшееся лицо, грубые руки, порезы и травмы на пальцах от бесконечных опытов, тяжелой работы и ужасно мертвенно-бледный цвет кожи. Что ее заставило вообще следовать за мной по пятам? Что она нашла интересного в больном человеке, убивающего себя сбитым режимом работы, вечно проводящего жизнь в исследованиях, рутине и по неделям не сбривавшего жесткую щетину? Я никогда не понимал и не пойму. А она говорила, что это судьба. Она почувствовала зов Бога и пошла именно в тот вечер и в то время, когда было нужно. Все то, что она говорила напоминало мне чудо, которое я наблюдал иногда на чердаке старого особняка своих родителей – ворона, приносившего мне необычные вещи.       Изольда любила красивые вещи. Всегда нежная и утонченная. Она мне не подходила и я это осознавал. Но с каждым разом, она сокращала дистанцию между нами и между днями, пока это не превратилось в частые ночевки. Эта девушка от чего-то была так несчастна… Но когда я спрашивал не ищут ли ее родные, она молчала. Она никогда не говорила, но я знал, что Изольда не хотела меня лишний раз беспокоить. Именно это и стало решающим фактором. От чего-то я теплел рядом с ней. Становился мягким и беспомощным. Не ребенком, а мужчиной, что расплывался в нежных объятиях любимой женщины. С ней было слишком хорошо, чтобы считать это реальностью. Это – Рай на Земле. Это все что у меня было.       Но хорошее имеет свойство заканчиваться. От чего-то в нашем мире нет справедливости. Никто тебя не защитит, и ты не сможешь все предугадать. В один из обычных вечеров с любимой в двери дома моего, постучался мужчина под метр восемьдесят и почти выбил мне челюсть, однако хорошая подготовка к такому роду неожиданностям спасла мне жизнь. Он потащил Изольду к выходу. Я не ослышался, она называла его по имени и умоляла, чтобы он меня не трогал. Все на что у меня хватило соображений – это кислота, разъедающая плоть. Подтянувшись на небольшом выступе над дверью я вытолкнул кричащего от боли незнакомца. Его туша с грохотом увалилась в грязь рядом с подолом платья моей любимой женщины. Он был мертв, кислота проела все соединительные ткани и от шокового состояния его мозг отключился, напоследок пустив импульс по телу в виде судорог. В тот вечер она сказала, что беременна и призналась, что этот мертвый мужчина у дома – ее муж. Нам повезло, что мы спрятали его в подвале. Остальное я сделал сам. Мы погребли его там, где не было никогда лишних глаз.       Моим счастьем было то, что они со мной – ребенок и она. Мне было не важно сколько испытаний я должен пройти ради них – меня это не пугало. Моя любовь была слишком сильна, чтобы оглядываться назад. «Люблю» - это слово я мог произносить на дню по сотни раз, ведь встречался с ней глазами и расплывался в ее объятиях каждую ночь. Моей музыкой – был ее голос; страх за нее и ребенка – силой, движущей и сносящей на своем пути все; любовь – стала самым важным чувством, которое я ей дарил с полной отдачей. Люблю. Люблю тебя, Изольда.       Перед родами мне сообщили, что она теряет слишком много крови. Это меня лишило способности двигаться. Я вцепился в стол с дрожью в ногах и осел. Я не знал, как молиться, кому и что именно сделать, ведь лучшие врачи, которых прислал Шниц уже находились в моем доме, но они были бессильны пред волею судьбы, так бы сказала Изольда. Долгие, томительные часы в ожидании. Страх, то без эмоциональное, опустошенное, внутреннее состояние. «Господи спаси! Я не выдержу! Лучше забери меня! Прошу оставь ее, не забирай! Все что угодно только не их!»       – Изольда!? – я вбежал в комнату, в безмолвную тишину, моя улыбка, которую я не мог сдержать, когда видел ее, обратилась в искривленный оскал. Зубы скрипнули, а дрожащие руки, как в страшном сне обхватывали бездыханное, измученное тело любимой женщины. Поток горячих слез окропил ее лицо. Она больше не улыбнется. Еще теплая, но скоро остынет и перестанет быть мягкой и упругой кожа. «Почему? Неужели, она не могла просто жить? Молода, красива, идеальна. Почему не я? За что? Что она тебе сделала урод? Даже вера в тебя ее не спасла! Ты забираешь тех, кого мы любим. Это твой ответ, тем, кто в тебя верит?» Я не мог остановится, даже оклики докторов на меня не действовали. Долго прижимая к себе любимую, я застыл, словно статуя по рассказам находящихся в комнате. Одна из женщин поднесла ко мне мертвого младенца – девочку. Она казалось спала вечным сном, как и ее мать. Никто и никогда из присутствующих не слышал такого рева, переходящего в крик от потерявших родных.       Секунды в состоянии аффекта я совершенно не помнил. Доктора спасли меня от той же участи, что и мою любимую. Они не позволили лезвию ножа войти в мою плоть. Я не вырывался и казалось бы был без сил, но шагнул в комнату, где лежала любимая. Едва различимые звуки в потрескивании свеч, пробудили меня от «столбняка» и заставили прийти к их источнику. Пальцы слегка стянули ткань с лица ребенка и взгляду предстало зрелище порозовевших щечек, движущихся конечностей малышки. Я прыгнул словно экзотический паук на стену, «впечатавшись» в нее. Мое сознание вопило от того, что я возможно сошел с ума, но вбежавшие в комнату были напуганы еще больше, на их лицах застыл немой ужас. Один из докторов поседел, как и я. Раз и навсегда.       Она родилась мертвой. Моя маленькая девочка, крошка. Я не винил ее в том, что произошло. Хоть иногда мои мысли, когда было совсем тяжело были ужасающими. Когда ее глаза испуганно смотрели мне в душу, я чувствовал вину. Как и когда я стал таким монстром? Ведь она и сама была при смерти. Моя доченька, моя любимая малышка… Она еще не ходила, но уже все изучала и хватала в шаловливые ручонки, не осознавая какие опасные реагенты могли попасться ей. Я всегда до трясучки боялся оставлять ее одну, поэтому иногда за ней присматривала женщина, спасшая меня в тот вечер, когда я мог лишиться своей жизни из-за пневмонии.       В отличии от остальных детей, она всегда держалась особняком. Хоть я и всегда оставался ее отцом, от чего-то она относилась ко мне холодно и держалась на расстоянии. Я догадывался. Нет, тут даже не надо было догадываться, я понимал. Я строг и у нее не было внимания ее матери. Она никогда не мешалась и не докучала мне. Я любил, люблю и буду любить мою Зейфир. Я назвал ее так, потому что она была, как любимая сладость Изольды во всех смыслах – Зефир. Копна волнистых, светлых волос, потрясающая фарфоровая кожица, румяные щечки, за которые так и хочется ее аккуратненько потискать. Такую красоту нельзя было оставлять в этом жестоком мире, но любимый Бог моей Изольды оставил это чудо мне, видимо, чтобы я совсем не сошел с ума и продолжил ее дело – помогать приютам города.       Позже, по мере взросления моей девочки, я заметил, что она замедлилась в росте, примерно лет десять она оставалась на стадии развития тела с 8 до 10 лет. Меня заинтересовал этот случай, и я даже показывал ее докторам, но далеко не все соглашались на прием. Кажется, память о рождении Семпфиры оставила отпечаток на всю жизнь. Некоторые дети ее также считали ведьмой или страшным чудовищем, однако вместо того, чтобы обижаться она молча разворачивалась и уходила прочь, будто этих отпрысков и не существовало. Дальше – больше. Ее рост тела замедлился еще на 14 лет и на этот раз тело развилось до возраста 13 лет. Необычное состояние своей дочери я изучал долгими годами и понял, что из-за долгой продолжительности жизни ее клеток, отмирающих, как и у обычного человека, но с замедленным ритмом – она способна проживать гораздо больше, чем обычный человек. Поначалу, мне это показалось невозможным, чудом, но позже – я осознал, что таких необычных, особенных людей больше. И я действительно оказался одним из них. Теперь я не исключал вероятности, что и Изольда могла быть особенной, ведь мы породили на свет необыкновенного человека. Наука никогда и не за что не должна узнать о нас. Никогда. Они начнут пользоваться нами, как подопытными кроликами.       Когда я только начал изучать Зейфиру, у меня еще тогда появилась мысль о том, что я бы хотел, чтобы у нас с Изольдой было много детей, пускай и не своих. Я был готов укрыть и детей войны, и воспитанников из не очень хороших детских домов, и просто бродяг, ворующих на пропитание. Но эта мысль долгими годами выносилась во мне, пока не представился случай, когда я смог и правда помочь молодому парню сбежать от своей ненормальной семейки. Отец бросился на него с ружьем. Уже у меня дома он оголил торс, исписанный татуировками, в шрамах и садинах, сшитых на скорую руку ранах. Я застыл от ужаса. Сколько перенес он будучи мальчишкой? Что он сделал такого, что заставило бы родных людей относится к нему, как к мусору? Я промолчал и вместо слов, попытался обработать его свежие раны, однако он напрягся, хохотнув, словно демон. Его отличало многое от других подростков – цвет кожного покрова, взгляд уставшего хищника и отвергнутого, сильного человека.       Спустя секунды прямого контакта глазами со мной, он кинул резкий взгляд в сторону Зейфиры, и я от чего-то непроизвольно дернулся. – Хей, малышка. Иди сюда – подманивая к себе, черноволосый парень со сломанной переносицей некогда давно его долбанутым отцом, а прежде еще и обидчиком в школе, показал длинный язык девочке. Вот это была реакция. Моя девчушка не растерялась и кинула в плохого парня подушечку для иголок, которую я давно опустошил от опасных острых «шипов», боясь, что она может пораниться. – Хей, ты… – парнишка посмотрел на меня и выхватил из моих рук средства для обработки царапин. –Оставайся. Тебе все равно некуда идти – я вздохнул, что-то мне подсказывало, что парень не попросит и не останется, но все же предложение показалось мне самому непринужденным, легким, будто этот дом уже стал домом этого паренька. – Дядь, мне платить нечем. К тому же я не из полоумных психопатов, чтобы продаваться. – О чем ты…– меня немного переклинило и казалось перекосило от подобных мыслей подростка. – Ты еще скажи, что предлагаешь бесплатно жить, ага…– парень рассмеялся и уже направился на выход. – Даже не выслушаешь предложение? – А надо? Парень хлопнул дверью и я долгое время его не видел. Пока спустя месяц, он не пришел ко мне с пулевым ранением. Я долго выхаживал его. Так он и остался жить и даже подружился с моей дочуркой, однако воспринимала она его настороженно и когда тот пытался пощупать ее щечки, Зейфира активировала боевой режим и начинала кидаться в него вещами.