Двенадцать шагов

Стены давят, будто в пасти у дракона. Я прошу, скорей открой врата в свой Изумрудный Город.

Дазай смотрел на небо, казавшееся ему не чем-то естественным, что миллионы людей наблюдают каждый вечер, а мерзким куском пластмассы, который неумелый художник раскрасил яркими маркерами. Редкие облака выглядели как противные куски ваты на гноящейся ране. Переливы оранжевого, розового и синего резали глаза, заставляя их слезоточить. Было ли дело в том, что он уже дней пять сидел в темной комнате, не видя никакого света, кроме того, что испускал разбитый экран телефона, или в том, что расширенные зрачки в принципе не слишком хорошо реагируют на нечто яркое, молодой человек не знал, да и думать об этом хотелось в последнюю очередь. Впервые за несколько дней захотелось засунуть в рот хоть что-нибудь, кроме бесчисленного количества двухцветных капсул, напоминающих Осаму кровь на снегу. Но есть было больно — челюсти мерзко пульсировали при любом напряжении мышц вокруг них, а потому оставалось лишь глубоко дышать, стараясь отвлечься от хорошо знакомых, к сожалению, ощущений. Холодные, чуть подрагивающие ладони, частично закрытые уже грязными бинтами, легли на впалые щеки, едва снимая напряжение. Серовато-белая кожа покрылась россыпью мурашек. Это случится снова. Тонкие руки с длинными пальцами, которыми бы лучше на фортепиано играть, а не заниматься подобным, оперлись о скрипящий табурет, приподнимая болезненно худое тело своего владельца на уровень чуть выше пола. Нижние же конечности нормально работать отказывались, а потому лишь бессильно волоклись вслед за туловищем, как две потрепанные веревки. На старом кухонном столе, не видавшем лакового покрытия, с отваливающейся ножкой, привычно лежала полупрозрачная упаковка с небольшим количеством шприцов — «скоро нужно еще покупать», — словно утопленник, всплывает в голове Осаму мысль, надолго не задерживаясь. Думать, а тем более запоминать что-то, было сложно. Когда сидишь на чем-то тяжелом, в принципе не очень сообразительным становишься, так еще и от провалов в памяти страдаешь. И хер разберешь, что с тобой происходило неделю назад, что — вчера, а чего вообще не было, но в голове оно почему-то отложилось. Фантомные воспоминания и галлюцинации были той частью существования, которая раздражала его, наверное, больше всех остальных. Жгут, состоящий из темной тянущейся ткани и пластмассового зажима, подобно змее, устроился на плече слабеющей руки, чуть выше локтя, тормозя ток крови; Дазай, несмотря на не самое завидное состояние, точно вогнал иглу под кожу, попадая в вену с первого раза — отработанный навык. На месте прокола ощущалось легкое покалывание. Вскоре змея отпустила. Казалось, по мере того, как прозрачная жидкость перетекала из шприца в тело, смешиваясь с кровью, молодому человеку становилось лучше. Мысли, которые до этого походили на полчище раздражающих насекомых, постепенно превращались в не менее отвратные сгустки чего-то белесого, однако более приятного. Они, по крайне мере, не двигались, мешая расслабиться. В ушах немного шумело. Когда весь препарат был введен, Осаму приоткрыл глаза, радуясь тому, что такие противные ему цвета заката сменялись на приятную ночную тьму, словно полотном закрывшую небо. Орехового цвета глаза, чей белок был покрыт сеточкой лопнувших сосудов, стало резать чуть меньше. Они начали едва заметно слезиться, покрываясь неприятной пленкой, из-за которой было тяжело видеть предметы четко. Настроение оставалось все таким же паршивым, несмотря даже на присутствие в крови наркотика, который, по прикидкам молодого человека, должен был нехило увеличить количество серотонина и дофамина в головном мозгу. Голова гудела, создавая ощущение, будто череп зажали в стальные тиски, отчего Осаму обхватил голову по бокам ладонями, чуть сгибая пальцы и пропуская между ними сальные пряди темно-каштановых волос, которые, из-за его наплевательского отношения к самому себе, отросли до середины шеи, делая его похожим на бездомного. Единственный плюс, нашедшийся им в этой ситуации, — ноги начали хоть чуть-чуть слушаться, что позволило Дазаю встать, все так же отталкиваясь рукой от стола, и подойти к старому шкафу из темного дерева. Брать в руки такое же старое, как шкаф, фото, подолгу смотреть, вглядываясь в детали, находя каждый раз новые (чего только не увидишь под кайфом), проводить жесткой подушечкой пальца по бумаге — все это стало привычкой. Как и вспоминать времена, еще не отравленные наркотиками. Однако Осаму не жалел те моменты. Лишь иногда по бледной щеке пробегала одинокая слезинка, которую он тут же стирал тыльной стороной ладони, быстро и неглубоко вздыхая и чуть хмурясь. Сейчас это — прошлое, которое стоило бы уже, наконец, отпустить, однако ему было сложно. То ли само прошлое, словно дикий зверь, цеплялась острыми когтями за Дазая, тянуло к себе и злобно рычало, чтобы он и не вздумал покидать его, то ли сам Дазай никак не мог успокоиться и старался ухватиться за то, чего давно нет, слабыми руками. Отчего-то неприятно кольнуло сердце, будто сотни маленьких иголочек одновременно вонзились в него. Перед глазами, как обычно, все начинало расплываться, по телу разлился приятный жар, будто молодой человек выпил чего-то горячего; приложил руку в груди, ощущая чуть ускоренное биение собственного сердца. Все в порядке. Он жив. Пока. Хотя, даже если бы и умер, не сильно бы расстроился (если, конечно, призраки вообще могут испытывать человеческие эмоции), ведь жизнь его никогда нельзя было назвать образцовой и правильной. Как и его семью, собственно. Были бы они хоть сколько-нибудь нормальными, раскола бы не случилось. Внезапно темный пол начал стремительно приближаться не по воле Осаму, а тело, приняло горизонтальное положение, хотя несколько секунд назад он еще твердо и более-менее уверенно стоял на своих двоих. Обдумать эту пренеприятную ситуацию мешало то, что думать было, фактически, нечем. Чувство было такое, словно половина сознания просто отключилась, а вторая работает на пределе, лишь бы только Дазай не терял связь с реальностью. «Странно», — взгляд карих глаз медленно, не утруждая себя фокусировкой на окружающих предметах, переполз со старой, как мир, входной двери на стоящие у грязного порога потрепанные жизнью и длительным хождением по большому городу ботинки. Он давно заметил, что под опиатами все кажется таким… проработанным… словно кто-то очень старался, создавая этот мир и пытаясь сделать необычной и красивой каждую деталь. Даже вон ту пыль, что лежала в углу неделями и нагло игнорировалась хозяином квартиры. «Интересно, если бы пыль была живой, что бы она мне сказала?» — Осаму глупо улыбнулся бредовым мыслям, чуть хихикнув, подобно душевнобольному, что в звенящей тишине полутемной кухни прозвучало устрашающе. Как же хорошо, что рядом никого нет. Дазай был счастлив оттого, что в такие моменты его никто не видит. Никто не видит его таким жалким: с жирными, немытыми неделями волосами, с синяками вокруг некогда красивых и блестящих глаз, с разбитым от удара о пол носом и замазанным кровью лицом. Никто не видел. Никто не мог ничего сказать. А говорили все люди, независимо от пола, возраста, статуса и прочих, никому не нужных, выдуманных самими же людьми, вещей, два слова. Два блядских слова, от которых обычно равнодушный ко всему Дазай, был готов раскроить горло любому, совершенно не чувствуя потом никаких угрызений совести. Лишь бы замолчали.

Бедный мальчик

«Какой я вам, нахуй, бедный мальчик?!» — практически кричал он каждый раз, срывая голос, стило только услышать это или что-то похожее. Потому что он никогда не считал себя бедным. «Да я, сука, богаче всех вас вместе взятых, уроды!» — орал в пустоту он, прижимаясь худой израненной спиной к дверному косяку, и, закусив губы, плакал. Потому что это все неправда. Но это было в нетрезвом состоянии, когда оковы разума спадали, обнажая больную душу. В сознании он никогда не допускал слез и, уж тем более, не позволял другим людям видеть его слабые стороны. Проходили мучительно тянущиеся минуты, но лучше не становилось. Осаму казалось, что весь кислород вокруг него выжгли, и легкие болезненно сжимаются из-за невозможности сделать спасительный вдох. Сердце болело сильнее, рука, до хруста в костяшках, бессильно сжимала одежду на этом месте. Так, будто это что-то бы изменило. Как глупо — до сердца так просто не достать. Он рвано вдыхал и выдыхал, стараясь добыть хоть немного воздуха; на лбу и спине выступил пот. Дазай устало жмурил глаза, а когда открывал, все становилось еще хуже. Окружение не то, что троилось, оно распадалось на такое количество фрагментов, что шатен уже не мог понять, где он вообще находится. Не стоило исключать тот факт, что умирает. Потому что такие как он долго не живут. Двигаться так тяжело, будто в венах течет не кровь, а осмий или ртуть. С усилием перевернувшись на спину, Дазай попытался стереть алую жидкость с лица, однако вместо этого лишь размазал ее по щеке, делая себя еще больше похожим на восставшего мертвеца, чем обычно. Закрыть глаза и попытаться уцепиться за какую-нибудь мысль казалось лучшим решением проблемы. Проще ведь дождаться, пока все закончится и жить дальше, чем сейчас пытаться подняться и куда-то пойти, как изначально планировал. Да, лучше подождать. Внутрь черепной коробки словно налили яду, и на ум не приходило ничего, кроме раздражающих когда-то, но почему-то запавших в голову лекций по философии, которые читали в его университете. Однако размышлять на подобные этим сложные темы он не был готов ни морально, ни физически, а потому пришлось складывать и вычитать в уме простенькие числа. Лишь бы не потерять сознание. А то так можно и не проснуться больше никогда. Смерть — это хорошо. Но точно не такая. Это для себя Осаму решил еще тогда, когда только начал употреблять. Никакой наркотик, пусть даже самый тяжелый, его не убьет. Пуля в висок, петля или лезвие — да. Но не наркотик — нет. Однако, кажется, у всевышнего, если он есть, были другие планы, потому что сердце молодого человека билось как отбойный молоток, так, словно стремилось сломать ребра, и ему казалось, что оно находится не слева, как у всех нормальных людей, а где-то совсем с краю: так сильно тряслась хлопковая футболка, и вибрировал пол. Ему жутко холодно и жарко одновременно, страшно и весело, из горла вырывается сумасшедший смех, а из глаз слезы. Дазай находился на грани. На грани жизни и смерти: один неверный шаг, и все, конец. И, судя по всему, этот самый шаг уже сделан. Пора ли перестать цепляться за жизнь, как утопающий за протянутую руку? Где та граница, переступив которую, человек понимает, что пора смириться со всем, что происходит в его жизни? Когда он сдается и начинает плыть по течению, слушая упреки и жалостливые фразы, которые не помогают, а лишь раздражают, как назойливые мухи? Перед закрытыми глазами заплясали разрозненные яркие образы, которые, как бы Осаму не старался, никак не желали собираться в единое целое, словно не хватало важного элемента. Где-то в голове (или то была все-таки реальность?), звучали чужие голоса. Они кричали, плакали, что-то восхищенно рассказывали, ругались и отчаянно чего-то просили. Однако было между ними и общее — они все звали Дазая, яростно желали, чтобы он обратил на них внимание. Где-то на уровне подсознания зарождалось такое чувство, словно голоса принадлежали одному человеку и, как параллельные прямые при паралаксе, сходились в одной точке. Стена. За ней определенно кто-то был. Кто-то, к кому все его естество тянулось, как вымотанный жарой путник к воде. Доползти до противоположной стены на четвереньках казалось подвигом, но ради той, кто, по стойким ощущениям Дазая, находилась за ней, он был готов на все. Он жался к холодной бетонной преграде, как мог, всем телом, будто старался слиться с ней, прижимая ужасно трясущиеся руки к старым обоям. А потом со злостью сгибал тонкие пальцы, сцарапывая тем самым выпуклый цветочный узор. Перейти в комнату было страшно — младшая сестра может увидеть его. А так он просто будет чувствовать ее сквозь нетолстую стену, поглаживая ее, будто это каштановые волосы родного человека. Дазай ощущал ее взор серо-зеленых, совсем как у матери, глаз. Ощущал на затылке чужое дыхание. Даже, кажется, сердцебиение. Образ Сэчико не был четким, не стоял перед сильно слезящимися то ли от раздражения, то ли от переполняющих душу чувств, глазами. Однако это вовсе не мешало Дазаю понимать — она здесь. Нет, она не здесь. Даже не в этом городе и не в этой стране, просто твой мозг умирает. — Как ты мог так со мной поступить? — почти плача, с нескрываемой тоской. — Ты все делаешь не так! — грубо, срываясь на крик. — А ведь папа в тебя так верил, — укоризненно, презрительно сверля взглядом. — Мы были близки, а ты все испортил, — устало. — До чего ты довел мать? — не ожидая ответа, точно говорила пожилая женщина с пустотой в стеклянных глазах. — Я не хочу, чтобы ты был моим братом, — словно капризный ребенок, топая небольшой ножкой. — Почему? — равнодушно, совсем как взрослая женщина. У Дазая по спине пробежали мурашки от того, насколько ледяным, похожим на кинжал, был взгляд и голос Сэчико. Добило его, и без того находящегося на грани, четкое и громкое, выделяющееся среди тысячи фраз, сказанное совершенно серьезно: «Ненавижу». Осаму кричал, беспорядочно возя руками по шее, будто не решаясь схватиться за нее для удушения. Слышал свой же голос с разных сторон, что окончательно уничтожало его надежду на выживание. Казалось, это его последняя ночь, и обещание, данное себе, он не сдержит — умрет не по своей воле. Как унизительно — не контролировать собственную смерть. — Уходи! — легкие горели от недостатка кислорода, а альвеолы словно отмирали, но он продолжал, — Уходи, Сэчико-тян! Счаст- счастливые люди не должны быть… — он согнулся от боли, вновь ударившей в сердце, — … рядом со мной*… Двенадцатилетняя девчонка все также глядела на него сверху вниз, постепенно теряя свои очертания, растворяясь в воздухе, как дым от сигареты. Человек за стеной больше не казался кем-то родным и любимым. Это не была сестра: кто угодно, но не она. То был жестокий, страшный некто, пугающий Дазая до дрожи в коленях, как маленького ребенка демоны под кроватью. Демон, преследовавший его уже много лет, сейчас был совсем рядом. Все так же дышал в затылок, хватал за одежду, а стук сердца его звучал угрожающе, подобно грому. Мерзкие, липкие, как смола или запекающаяся кровь, тени окружали пытающегося сбежать Осаму. Они кривлялись и хохотали, издеваясь над ним, как над мальчишкой, который разрыдался на виду у товарищей. Невыносимо. Страшно. Встать получилось далеко не с первой попытки. Его тянуло то в одну сторону, то в другую, хотелось лечь обратно, ибо в любом ином положении его тянуло блевать, несмотря на то, что было и нечем, кроме желудочного сока. — Блять, — прохрипел Дазай, все же устояв на ногах, и оперся рукой о металлическую раковину, отправляя неприятную субстанцию из своего желудка наружу. Он вырвался из собственной квартиры, как из клетки с диким зверем, желающим разорвать его. По ступеням подъезда то бежал, то полз на четырех конечностях, то кубарем катился вниз, потому что все пространство казалось кошмаром. Стены и перила приближались и отдалялись, прыгали перед глазами молодого человека в разные стороны. В голове не осталось ничего, кроме кричащего и мигающего красным, как сигнал скорой помощи, слова: «Беги!» Родная и знакомая до боли улица, увы, спасением не оказалась. Воздух казался похожим на поганую гниющую массу, которая просачивается в страдающие легкие и отравляет их еще больше. Повсюду пахло гнилью, словно возле его дома набросаны горы трупов. Осаму бежал, черпая силы для этого непонятно откуда, спотыкался, падал, раздирая колени, но поднимался и снова бежал. А ад все не заканчивался. Он смотрел по сторонам, в отчаянии стараясь найти хоть какой-нибудь мост, чтобы спрыгнуть, умерев, потому что проходить через то, что проходил он, было невыносимо. Одни люди казались огромными, как великаны из сказок, другие — совсем маленькими, как мыши; их тени двигались независимо от них самих; холодный свет недавно зажегшихся фонарей распадался на семь составляющих; дождь, который кареглазый даже не сразу заметил, был похож на иглы от шприцов, сотнями вонзающиеся в тело. Господи, как же не хочется умирать вот так. Спаси. Дазай понятия не имел, сколько он не останавливался: пять минут, десять или вообще целый час. Ноги его больше не держали, и он, даже не пытаясь выставить вперед руки, чтобы смягчить удар, упал на мокрый асфальт, дождевая вода на котором казалась ему недавно пролитой кровью. Блестящие от слез глаза устало закрылись, пушистые ресницы подрагивали. На то, чтобы подняться в третий раз за вечер, внутренних ресурсов уже не хватило. Через некоторое время совсем рядом послышалась легкая, точно у ребенка или спустившегося с небес ангела, поступь и спокойный голос, сказавший что-то, что понять Осаму был не в силах. ————— *Имя «Сэчико» имеет значение «счастливый ребенок»