дом
21 марта 2021 г., 12:23
Вопли прошлого так дико кроют голову твою, Ты становишься безликим, ты не слышен никому.
Осаму, как и полагается всем людям, помнит себя не с момента рождения, а со времени, гораздо более позднего. Не помнит себя и в утробе матери, ведь мозг на этих стадиях еще недостаточно развит. Он не помнил все это, но ему все равно казалось, что нынешнее его положение очень похоже на то, что было до рождения. Так темно, что, кажется, будто все вокруг сплетено из углеродных трубок*, и эта чернильная пустота пугала. Впервые ему осознанно хотелось выйти на свет, ведь именно в нем все совершенно детские страхи отступают. Казалось, даже сейчас вокруг есть лишь теплые околоплодные воды — естественная среда обитания, и ничего, кроме полнейшего безмолвия собственных мыслей в темноте черепной коробки. Эта пустота дарила небывалое спокойствие. Дазай не мог ощущать свое тело, как что-то живое: руки и ноги словно отмерли и отказывались воспринимать импульсы, посылаемые мозгом, голова гудела, а во рту оставался противный привкус чего-то горько-кислого, заставляя жаждать воды или любой другой жидкости, которая бы помогла вымыть эту погань. Запоздало он понял, что отяжелевшая голова лежит на чем-то мягком, вероятнее всего, подушке, а тело, которое он почти не контролировал, накрыто толстым одеялом. Окна, если таковые вообще имелись в этом странном помещении, по всей видимости, были закрыты, и Дазай, несмотря на то, что ему часто было холодно, чувствовал себя, как в парилке. И он больше расстроен тем, что не может вылезти из этого жаркого плена, чем тем, что не умер тогда. «А «тогда» — это когда?» — озарила темную голову мысль, похожая на маленький огонек среди ночного леса. «Какой сегодня день? Что сейчас: утро или ночь? Сколько я так пролежал?» — вопросы, задаваемые самому себе, переплетались с любимыми матерными выражениями и неимоверно раздражали: отчего-то казалось, что каждый нейронный импульс — небольшой ножик, врезающийся в стенки черепа. И все-таки, самым неприятным было отсутствие знания своей геолокации. Не вырубиться от страха помогало только то, что он, в какой-то степени, уже давно привык просыпаться не у себя дома, а в совершенно левых помещениях у людей, лица которых едва всплывали в памяти мутными пятнами. Поморщившись, Дазай, с усилием приподняв правую руку, протер ей лоб от пота и обнаружил слегка повышенную температуру. А после осознал, что еще и привычных бинтов нет. Плохо. Изо рта вырвался усталый вздох. Наконец-то он смог нормально дышать, что не могло не радовать. Смерть откладывается на неопределенный срок, и, пожалуй, Осаму впервые не жалел об этом. Тонкие губы криво изогнулись в жалком подобии улыбки, которая выглядела весьма неестественно. Словно смертельно больной из последних сил старался выжать из себя положительные эмоции. Ладонь так и оставалась лежать на лбу неподъемным мертвым грузом, закрывая глаза, которые, в общем-то, в этой кромешной тьме были не особо нужны. Пару раз даже мелькнула мысль, что он ослеп, однако быстро понял, что это не так, увидев сквозь пальцы два маленьких огонька где-то в… комнате. Расстояние до них определить было невозможно. Судя по всему, это было нечто тлеющее — свечами оно точно не являлось, к сожалению. Веки, словно налившиеся свинцом, устало опустились, а сквозь сероватые ресницы едва просачивались маленькие соленые капельки, появившиеся непонятно отчего. Нет, Дазай совсем не плакал, ему не было грустно или тоскливо. Немного страшно — только и всего. Будто скользкие, покрытые чем-то неприятным, костлявые руки то сжимали сердце в кулаке, то разжимали. Играючи, тыкали куда-то меж ребер, в легкие, заставляя его нервно вздрагивать время от времени. Однако, несмотря даже на почти полную свободу легких, Осаму чувствовал себя не слишком комфортно. В помещении будто недавно разожгли и вскоре потушили костер. Воздух казался более плотным, чем должен быть и стелился как бы потоками или пластами. По крайне мере, именно так его сознание рисовало то, что происходит. Вот где-то сбоку бродит одна тень, присаживается на кровать, проводит нематериальной рукой по простыни непонятного пока цвета, улыбается. Вторая — грустно оглядывает помещение и его тьму, породившую ее, проходит вдоль стен, нащупывает полки и встает у окна, вероятно закрашенного черной краской. Третья — сидит на тощей груди Осаму: именно поэтому ему тяжеловато делать вдохи. Он часто, лежа в пустой квартире, закрыв глаза, представлял живые тени, имеющие свое слабенькое, но сознание — это отличало их от животных. Среди теней было легче переносить одиночество. Главное, не думать о том, что они — лишь плод твоего воображения, и все. Так он делал еще в детстве, до рождения Сэчико, когда родители постоянно были на работе, а простые игрушки, которыми были заняты все сверстники, совсем не интересовали. Что может быть удобнее, чем выдумывать себе друзей, живущих во тьме? Дазай провожал родителей на работу, а сам закрывал все шторы, создавая мир, где его любимые тени могут жить и играть с ним. Мир, где он не один. Однако к вечеру все волшебство и радость заканчивались, ведь, чем ближе была ночь, тем тени становились больше и страшнее. Хорошо, что возвращались родители, которые отпугивали их. Тени, неясно почему, не боятся лишь детей. Однако теперь Дазай и сам был тем, кого когда-то давно называл вызывающим трепет словом «Взрослые»; правда, легче ему не стало — теперь его пугали не тени, а он сам и другие люди. Ну и его личный демон, конечно же. Отвлекшись от своих продолжительных размышлений, он начал осознавать, в каком состоянии находится его бренное тело: кости слегка ломило, но что-то внутри подсказывало, что скоро это будет не «слегка», а «пиздец, как сильно, дайте морфин»; к горлу подступал неприятный ком чего-то кислотного, и жутко чесался сгиб локтя левой руки. Два красных огонька, увиденные им вновь, стоило приподнять веки, теперь напоминали глаза демона, который каким-то образом выследил свою жертву и пришел, злобно скалясь острыми зубами, готовый вцепиться в шею. Хотя Осаму был уверен — твари нужна не его кровь, а остатки человечности, что он уже несколько лет пытался сохранить, но тщетно, словно она трескалась и кусками отваливалась, как старая штукатурка от стены. — Зачем ты пришел? — еле собрав мысли в кучу и несколько раз произнеся эту фразу в голове, просипел он, стараясь приподнять голову, — Как ты меня снова нашел? — вопрошал, уже едва улыбаясь от безвыходности ситуации. «Куда бы я не бежал, он везде со мной», — Осаму обессилено опустил руку куда-то позади своей головы, после рывком стараясь сесть, но, видимо, в планы организма, что стал врагом для своего хозяина, это не входило. Желудок болезненно скрутило, а по пищеводу волной прошелся спазм, заставивший его упасть на бок и, свернувшись от боли, вновь выблевать все, что было внутри. Вода и щелочь. От резко нахлынувшего отчаяния хотелось заплакать, как маленький ребенок, накрывшись одеялом с головой и свернувшись клубочком в уголке кровати. Скрипнула дверь, заставив Дазая дернуть головой и уставиться на источник звука, из-за которого тут же выбежала полоска теплого искусственного света, упав на пол и чуть осветив пространство. В комнату, ничего не говоря, вошла фигура с, видимо, стаканом воды одной руке и горстью чего-то в другой. Фигура, на которую Осаму взирал полузакрытыми из-за бесящего света глазами, все так же безмолвно присела на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с его лицом. — Выпей, — голос был, очевидно, мужской, спокойный, с едва заметной хрипотцой, — станет легче. Когда затылка коснулась, аккуратно придерживая, чужая рука, Дазай почувствовал небывалое облегчение — стало прохладно; вторая — такими же холодными пальцами протолкнула в рот таблетки, а затем приставила к приоткрытым губам стакан, наклоняя, чтобы он запил. Осаму, как долгое время голодающий, принял то, что ему давали, и облегченно выдохнул, не особо надеясь на улучшение самочувствия, и такая приятная рука исчезла, заставляя его потянуться за ней, как бездомный щенок, лишенный ласки, обычно тянется к человеку, который его покормил. Человек пропал, забрав с собой пластмассовую емкость, до этого стоящую на полу, и унеся с собой свет, оставляя своего «гостя» одного среди оживающих в его сознании теней. Мужчина этот по неясным причинам вызывал чувство защищенности, будто Дазаю рядом с ним никто и ничто не угрожает. Конечно же, каким-то краем сознания он прекрасно понимал, что это не так, но хотелось хотя бы одну ночь провести в спокойствии. И пусть это лишь последствия наркотика, что никак не мог целиком выйти из организма за столь короткий промежуток времени. Еще некоторое время после этого Дазай, борясь с желанием уснуть, думал, у кого «в гостях» он оказался. Версия того, что его хотят продать на органы, отпала сразу: никому не нужны его полумертвые почки и гниющая печень. Это, пожалуй, радовало.***
Проснулся Осаму (хотя, тут скорее подошло бы «очнулся»), по собственным ощущениям, часа через два. В комнате стало светлее — солнце встало, однако свет его почти не пропускали рулонные шторы, закрепленные на окне. Лишь неширокая белая полоска падала на лицо молодого человека, как бы подсвечивая один глаз и делая его цвет еще приятнее и красивее, чем он есть на самом деле. Он зажмурился и повернул голову в другую сторону, чтобы свет падал на волосы. Встать казалось более сложной задачей, чем выучить всю квантовую физику от корки до корки, однако Дазай не был бы самим собой, если бы не попытался. Что-то, видимо, металлическое дернуло его обратно, как только он решил поднять левую руку. Усталый взгляд прошелся по средней толщины цепочке, один конец которой браслетом защелкивался на его тонком запястье, а второй уходил под кровать и скрывался где-то внизу. Зачем-то подергав скованной конечностью, будто не веря в положение, в котором оказался, Осаму сел, откинувшись назад и ощущая от этого невероятное облегчение. Все-таки, лежать сейчас — лучший вариант. Голова до сих пор кружится, а во всей брюшной полости чувствуется резь. «Как в дешевой порнухе», — успел подумать он, потирая свободной рукой макушку: «Ладно, хоть без красного кляпа во рту проснулся». Быть проданным на органы казалось более привлекательной идеей, чем стать секс-рабом странного мужика, непонятно зачем притащившего чужого парня к себе… домой? Совсем рядом послушалась уже знакомая ангельская поступь, которая, честно признаться, успокаивала. Снова скрипнула дверь, из-за нее показался тот самый человек. Выглядел он весьма устало, будто не спал всю ночь, и интуиция подсказывала Дазаю, что мысль эта недалека от истины. — Вижу, ты жив, — незнакомец чуть склонил голову и вновь, совсем как ночью, подал стакан воды, — Я удивлен, — удивленным он не выглядел. Он вообще был… никакой. Дазай молчал, оглядывая чужую фигуру с ног до головы. Казалось, хозяина помещения это совсем не волновало. Смутное ощущение того, что этого мужчину он знает, не покидало, напрягало и, словно какой-то раздражающий звук на фоне, мешало думать о чем-то постороннем. Колючее одеяло паники окутывало с ног до головы. — Сколько пальцев я показываю? — руки у него были тонкие, как и пальцы, которые, казалось, принадлежали не живому человеку, а вампиру. Дазай, попытавшись оскалиться, в ответ показал средний, точно говоря: «считать умею, в глазах не плывет», тонкие брови почти сошлись у переносицы. Раздражает, когда его считают невменяемым, хоть он и находится в таких состояниях довольно часто. Незнакомец едва заметно кивнул, словно своим мыслям. — Что последнее помнишь? — его, казалось бы, неприличный жест совсем не волновал. Голос был похож на прохладный осенний ветер, ласкающий кожу и расслабляющий после изнуряюще жаркого лета. Однако это нисколько не делало обстановку более легкой. Осаму все вокруг казалось каким-то неправильным; он буквально спиной и плечами чувствовал, как воздух давит на него. — Как бежал ночью. Под дождем, кажется, а потом упал. Помню сигналку скорой. Почему я не в больнице? — карие глаза впились в фиолетовые. Впрочем, ненадолго, потому что выдержать их холодный взгляд казался чем-то нереально сложным. — Скорой не было. Судя по всему, у тебя были сильные гал-, — договорить ему не дал Осаму, меньше всего интересующийся тем, что там у него было: волновало то, что происходит сейчас. — Почему я прикован? Где я? Кто ты? Сколько я провел в отключке? — Тише, — он приложил палец к губам Дазая, вмиг оказавшись рядом, и заставляя гостя поежиться. От него веяло чем-то тревожным и холодным, — не люблю, когда люди повышают голос. Думаю, ты знаешь меня и понимаешь, где находишься, — радужка хищно сверкнула, а уголки губ дернулись, словно собеседник на секунду оскалился, ожидая, пока молодой человек сам ответит на свой же вопрос. Осаму вновь нахмурился, думая, что, вероятно, никогда больше улыбаться не начнет: встречу с этим человеком уж никак нельзя назвать везением. Легкая, почти не ощущаемая надежда, что до этого наполняла сердце, растворилась, как дым в воздухе. Он в отвращении закрыл глаза, отвернув голову в другую сторону, точно отказываясь верить в то, что человек, спасший его, по сути, все эти годы его и убивал. Хоть и косвенно. — Ясно, — он провел рукой по волосам, «укладывая» отросшую челку назад, — Демон Достоевский. Это ведь твои люди закладывали для меня товар? — в глазах его мелькнуло самодовольство, как у ребенка, разгадавшего загадку. — Верно, — лицо демона вновь не выражало ничего, будто его совсем не радовало то, о чем сейчас сказал ночной гость, — провел ты здесь около двух суток. А насчет цепи… видишь ли, меня напрягают самоубийцы-неудачники под метадоном, бродящие по моему дому в полубессознательном состоянии и мычащие что-то нечленораздельное. — Зачем… спас? — никак по-другому выразиться язык не поворачивался, несмотря на то, что для Дазая этот акт доброй воли казался не более чем издевкой. Лучше бы бросил умирать. Федор на миг глянул куда-то в потолок, чуть прикусив ноготь на большом пальце. Выглядел он таким ребенком, что совсем не верилось, что все, кто хоть немного контактировал с темной стороной Йокогамы, называли его Демоном, а особо впечатлительные добавляли, что он пришел из самого Ада. Дазай предпочитал так не драматизировать. — Захотел, — большего он и не ожидал, оставалось смириться с непониманием мотивации этой странной персоны. «Захотел и захотел, хуй с ним», — фраза, так и не добравшаяся до языка, звучала в голове крайне небрежно. Холодные руки русского обхватили запястье «нового знакомого», заставляя огромное количество мурашек пробежать по коже. Браслет спал с руки, освободив, и с глухим звуком приземлился на не слишком мягкий матрас. Он равнодушно взглянул на ночного гостя и вышел, кинув напоследок: — Ты свободен, можешь уйти в любой момент. Дверь захлопнешь с обратной стороны. Однако Дазай не ушел ни через час, ни через два, ни через пять. Потому что идти, в общем-то, было некуда. Домой? Зачем, ведь там он, скорее всего, сорвется и возьмется за лезвие или в петлю полезет, может, снова вколет в себя дрянь, чуть его не убившую, или напьется, как последний алкоголик. Вариантов было много, но все они сводились к саморазрушению, и от того казалось, что жизнь — сплошное темное пятно. Думать об этом сегодня не хотелось. Как-никак, одной ногой в могиле постоял, а следующее такое, безусловно, прекрасное, событие не должно случиться скоро, ведь тогда весь интерес от игры пропадет. В конце концов, ходить по грани так интересно! Исследуя «новый дом», Дазай, кажется, погрузился в детство, когда каждая комната — преинтересное место, в котором наверняка есть много всего необычного, на что можно поглазеть. В шкафы и ящики он, несмотря на зашкаливающее любопытство, старался не лезть, помня о личном пространстве и прочем, что стало для него не нужным в последние полгода, однако… В небольшой квартире было… уютно. Наверное, это слово подходило для точного описания обстановки. Здесь хотелось успокоиться, несмотря на то, что тут живет демон. Если бы Дазай был художником, писателем или, скажем, музыкантом, ему бы точно захотелось творить. Но никем таким он не был, потому продолжал просто рассматривать окружение. Сейчас, когда хозяина дома не было на месте, можно было беспрепятственно побродить и хоть немного размяться, пока от боли почти во всех органах сразу снова не скрутило в бараний рог. Пару раз мелькала мысль найти что-то компрометирующее и сдать Достоевского со всеми потрохами полиции, но это, как быстро внушил себе Осаму, бесполезно: он, скорее всего, как-то связан с Мафией, а становиться ее врагом как-то не особо хотелось. Внезапно раздавшийся где-то, вероятно, в соседней комнате, звук, очень похожий на шорох сухих листьев, заставил его вздрогнуть всем телом и нервно сглотнуть. Чертов абстинентный синдром — боишься каждого звука и подскакиваешь на месте, если он оказался чуть громче шепота. Руки непроизвольно дрожали, но не так сильно, чтобы невозможно было ухватиться за дверную ручку и надавить. Все оказалось не так страшно: это не были тени или демон, просто, оказывается, один из крупнейших наркодилеров города имел слабость к крысам — никак по-другому Дазай не мог объяснить присутствие в его комнате немаленького размера клетки, в которой копошились зверьки, коих он стал разглядывать, пересчитывая. Одну из них, что ползала отдельно ото всех и была полностью черной, он решил назвать «Дос-кун», плевав на то, что у нее, должно быть, уже есть имя. Какая разница, если этот вариант столь гениален? Молодой человек на секунду улыбнулся своим мыслям, постукивая тонким от недостатка кальция ногтем по прутьям клетки, привлекая внимание пушистых соседей русского. Крысы забавно вставали на задние лапки и, мотая головами, следили за движениями его руки. «Дос-кун» при этом оставался в своем любимом углу, но так же смотрел на того, кто их потревожил. Дазаю даже начинало казаться, что душа Достоевского вселилась в эту крысу, в то время как тело куда-то ушло. Надо же как-то следить за тем, заходит кто в его комнату или нет. Осаму тряхнул головой, отгоняя нелепые мысли, и, отойдя от клетки, взглянул на локоть, который стал чесаться сильнее, чем утром. На сгибе были видны потемнения на месте старых проколов и мелкие пятнышки подозрительно похожие на химические ожоги. Он почесал зудящее место и сморщился от отвращения непонятно к чему: то ли ко всей ситуации, то ли к себе самому. Жаль, что руки не закрыты бинтами, и взгляд то и дело начинает бродить по шрамам и синякам, образующим вместе страшный, но в то же время извращенно-красивый узор, тянущийся от самого запястья до локтя и выше, скрываясь под рукавом черной футболки. Обычно, когда люди видели его руки, не скрывали своего отвращения. Но прятать свое тело под бинтами он начал не из-за этого, а оттого, что подсознательно хотел спрятаться от всех. Точнее даже будет сказать, спрятать такого грязного и порочного себя от любопытных взглядов людей. Зачем кому-то смотреть на него?***
Если Федор, вернувшись домой поздним вечером, и был удивлен присутствием Осаму там, то скрыл это, как и большинство эмоций, которые испытывал. Порой могло показаться, что он просто машина и совсем ничего не чувствует. Быть может, так оно и было, однако Дазай старался об этом не задумываться. Привязываться к русскому не входило в его планы, как и покидать его жилище пока что. Не отнять того, что здесь, хоть и было вполне неплохо, было невероятно тяжело находиться. Он разрывался от спорных ощущений и мыслей. Например, единственные часы были у Достоевского на руке, а потому ничто не могло нервировать Дазая своим мерзким тиканьем, как это обычно делали их массивные собратья, висящие на стенах квартир у других людей. Кого-то размеренное «тик-так» расслабляло, но не его. Раздражали его и электронные: красные цифры, будто порезы, расположенные на теле определенным образом, мешали думать о чем-то кроме своей зависимости и плачевности человеческого бытия. Странновато, но у всех свои тараканы. Единственный календарь был у все того же Достоевского в телефоне, свой Осаму не считал, ибо уже как дня три не включал его вообще и был не уверен в том, что тот цел. Впервые за несколько лет он мог насладиться течением времени: оно не бежало, не утекало, как песок сквозь пальцы, и не тянулось, как обычно резинка жгута на плече. Эта квартира почти на краю города будто существовала в каком-то своем измерении. Хотя, не исключено, что Осаму немного сходил с ума, что было бы не удивительно. В первый день своего осознанного пребывания в чужом жилище он, наконец, осознал, что люди называют домом. Дазай сомневался, что под этим понятием подразумевает то же, что и другие, просто так проще. Ненадолго, но появилось место, за которое можно зацепиться якорем. Однако рано или поздно наступает момент, когда даже из дома хочется сбежать.***
За прошедшее время русский не пытался залезть в его душу, прикрываясь фразой: «Я просто хочу тебя понять», не жалел его, не пытался максимально сблизиться. Вообще не делал ничего такого, что обычно делали люди, доводя Осаму, которому, кажется, чуждо все человеческое, до белого каления. Его пугала все чаще приходящая мысль: «Только Достоевский может меня принять», потому что никто не способен понять всю глубину чувств другого. В этом он был убежден, а потому даже не пытался делать вид, что его интересуют проблемы знакомых. В них незачем разбираться и погружаться, если знаешь, что человек должен решить их сам. Наверное, именно поэтому дружбу с ним заводить никто желанием не горел, на что самому Дазаю было плевать. Он почти ничего хорошего окружающим не делал. А о нем впервые кто-то заботился, действительно что-то делая, а не просто плача над его несчастной судьбой. Этот человек ничего не требовал взамен, за исключением просьбы не шататься ночью по дому, как приведение. Это не сложно. Каждый день его плече мягко обхватывали чужие руки и тянули в сторону, вынуждая присесть. Потом так же мягко и не торопясь, без лишних движений, будто это был отточенный навык, вводили внутрь прозрачную, как и большинство лекарств в растворенном состоянии, жидкость. Пальцами на сгиб локтя наносилась мазь от ожогов. Тогда молодой человек обнаруживал себя со слезами, застилающими глаза пеленой: память, как последняя сволочь, подкидывала образ матери, обрабатывающей его порезы и тихо говорящей: «Ну что же ты, Осаму?». Оба чаще всего молчали, хотя Дазай никогда и не думал, что может проводить в тишине больше часа или двух. Порой он ничего не говорил столько времени, что губы, постоянно сомкнутые, сцеплялись естественной пленочкой, рвущейся при нарушении молчания. — Ничего, если я останусь еще на день? — уже погружаясь в сон под воздействием препаратов, спрашивал уже в который раз Осаму, заранее зная ответ. — Оставайся, — спокойно отвечал Федор, зная, что гость, скорее всего, не уйдет в ближайшие два месяца. Так просто люди, попавшие в его сети, не покидают дом, что становится для них пристанищем, — «зачем куда-то уезжать, если все хорошо и здесь?»** Вечно стоящий вопрос: «Зачем?» с каждым днем все больше и больше поглощал мысли Осаму. Так, что он мог долгое время лежать, смотря в узорчатую стену, и перебирать в голове варианты. Либо это вновь переродившийся Иисус, но что-то не похоже — не тот род деятельности избрал, либо сошедший с ума миллионер, решивший пожить отшельником, строя из себя умудренного жизнью «старца». Невольно размышления о Федоре перетекали в рассуждения о природе человека. Это происходило так плавно и неспешно, будто мысли и образы в голове лениво перекатывались, и чаще всего молодой человек просто засыпал, не видя снов. Анксиолитики тормозили работу мозга: так что все пребывание Осаму в столь странном месте сводилось к тому, что он думает о чем-то отвлеченном и спит, думает и спит — и по кругу. Казалось, это жалкое подобие жизни никогда не закончится. Однако он был даже, в извращенном смысле, рад. И хорошо, что по ночам в голове было пусто, ведь за семь лет он не видел ничего хорошего: только кошмары, что рисовало подсознание с особым изяществом, словно внутреннее «я» хотело сделать ему смертельно больно. Федора Дазай особо не напрягал; он в принципе не привык обращать внимание на людей, а потому иногда даже удивлялся, встречаясь с гостем в коридоре, кухне или ванной. Благо, не в раздетом виде — щеколды на дверях все же были. Это был не первый человек, поселившийся у него. До этого было еще несколько, с которыми сейчас он даже не пересекался, но знал, что они живы, и ему этого было вполне достаточно. Все они пришли к нему не сами: кого приволокли, а кого он привел сам, буквально за руку; однако общая черта у этих людей была — они не спешили уходить. То ли его неординарное общество их манило, как мотыльков свет, то ли осознание того, что крыша над головой лишней не бывает, то ли еще что. Достоевский любил наблюдать за поведением людей, оказавшихся по каким-то причинам рядом. Порой он ощущал себя пауком, что выплел вокруг себя сети, в которые попадали подобные Дазаю люди, осознающие плачевность своего состояния, но ничего с этим не делающие. Хрупкие бабочки, чья жизнь слишком коротка. «Покажи мне свои порванные крылья», — взгляд его был слегка насмешлив. То ли из-за чувства некоторого превосходства, то ли из-за вспыхнувшего интереса: «Расскажи мне, Дазай-кун, кто ты есть…»***
Небо, что больше не казалось раздражающим не ясно из-за чего (да и неважно это), становилось похоже на палитру акварелиста. Последние лучи солнца лениво уползали за горизонт, на линии которого, словно кот на заборе, расположились людские дома, казавшиеся при контровом освещении черными, как смоль. Старые металлические качели, уже прилично проржавевшие за годы использования их детьми и не только, поскрипывали в такт движениям Осаму, который в силу своего немаленького роста не мог не касаться ногами сухой холодной земли, а потому едва отталкивался от нее и ощущал себя шариком на нити из школьного кабинета физики. На душе было как обычно тяжело, однако это компенсировалось более-менее нормальным самочувствием. Сегодня уже пятый день, как он ничего не употребляет, и это, пожалуй, было поводом собой гордиться, чего Дазай делать не спешил, понимая, что вскоре сорвется. Затишье не может продолжаться вечно, несмотря даже на то, что Федор все эти дни выдавал ему каждое утро и каждый вечер набор лекарств и сверлил своим равнодушно-ледяным взглядом макушку гостя до тех пор, пока все таблетки не будут выпиты. Затем удовлетворенно кивал и удалялся в свою комнату, оставляя его одного наедине с тенями и мыслями. Казалось, что они знакомы так давно, что уже не нуждаются в общении — им достаточно слышать звуки за стенкой и понимать, чтобы читать мысли того, кто сидит за стенкой. Общечеловеческие условности казались лишними им обоим. Осаму не пытался заговорить первым, не останавливал и не хватал за руки. Зачем, когда можно просто немного пожить, будучи уверенным в завтрашнем дне? В конце концов, осталось немного. Он, вынырнув из глубин мыслительного процесса и вновь оказавшись в реальности, прикрыл глаза и, схватившись за перекладину, оперся лбом о прохладный металл, совершенно не беспокоясь о пятнах ржавчины, которые почти наверняка останутся на бледной коже. Рядом кто-то опустился, подобно перышку, упавшему на землю, вынуждая Дазая приоткрыть один глаз и взглянуть в сторону. Достоевский. Радоваться этому или нет — он понятия не имел. — Хоть бы пива принес, раз уж решил оккупировать детскую качельку, — подавляя зевок, проговорил японец, хрустя шейными позвонками. Внезапный сосед лишь неопределенно хмыкнул. — В следующий раз — обязательно, — расстегнул пальто, — Вижу, тебе лучше. — Зрение проверь, — жутко захотелось курить, до боли в легких. Общение с людьми явно плохо на него влияет — слишком энергозатратно, что не очень выгодно, когда ты — ходячий труп. — А я разве не прав? — Федор по-птичьи наклонил голову вбок, прикусывая ноготь, — Убить себя не пытаешься, меня пока тоже, не сбежал в поисках новой дозы. Даже к крысам моим подход нашел. — Откуда знаешь? — повернулся в его сторону парень. Уточнять, что он имеет в виду последнее, было не нужно, собеседник все понимал. — Они мне нашептали. — Да ты, похоже, наш человек, — Осаму усмехнулся, — на чем сидишь? — Только если на черном чае, — тихо проговорил тот, откинувшись на спинку, сколоченную из не обработанных досок разной толщины, — Тебе нужно иногда смотреть по сторонам. Кареглазый зачем-то кивнул, начиная расковыривать старую кровавую корочку на почти зажившем порезе. Это был первый их диалог, вмещающий в себя больше трех-четырех фраз; чувства неловкости, поначалу испытываемого малознакомыми людьми, не было, кажется, ни у одного, ни у второго. Из пореза капнула кровь, которую Осаму почти сразу слизал языком; Достоевский, как оказалось, все это время молча смотрел на него, будто изучая, как что-то необычное, чего ни разу не видел. Глаза, как, впрочем, и лицо не выражали совершенно ничего. Казалось даже, что мужчина смотрит сквозь него, куда-то в пустоту или в свои воспоминания. Обычно Дазаю не составляло труда читать людей, их намерения и мысли, как открытую книгу, однако этого человека уж никак нельзя было назвать простым. Наверное, именно поэтому он все еще здесь, а не дома или в каком-нибудь притоне долбит непонятного происхождения дрянь, отправляя ее в увлекательное путешествие по своему организму. Русский был головоломкой, которую хотелось разгадать перед тем, как умереть. — Расскажешь, почему начал употреблять? — в этом вопросе не было ничего: ни агрессии, ни насмешки, ни жалости. Лишь тихое желание приблизиться к человеку, что странным образом поселился в его доме. Дазай это чувствовал, однако отвечать не желал. — Нет, — он впился ногтями в собственную кожу, будто желая проткнуть насквозь. Посидев минуту или две в давящей тишине, резко встал с насиженного места и широкими шагами, стараясь не бежать, ушел, подобно коту, которого облили кипятком за попытку пробраться в человеческий дом. Достоевский не пошел за ним и не окликнул, лишь проводил вечно усталым взглядом, так и оставшись на скрипящей качели. Смотреть на небо приятнее, чем успокаивать торчка, на чью больную мозоль ты надавил. Однако именно это, как правило, становилось толчком для будущего сближения. Лишь проходя через боль, люди могут сблизиться с кем-то. Сегодня допрашивать его уже бесполезно. Мужчина выдохнул, наблюдая за небольшим облачком пара. Холодно. Пора бы пойти домой. Дазай же без энтузиазма, уже, наверное, минут семь, ритмично двигал алюминиевую ложку в стакане с зеленым чаем, продолжая размешивать сахар, давно ставший частью приятно пахнувшей жидкости. Пить кофе ему категорически запрещали из-за скачков давления, вызванных недавним событием. Как сказал Федор, это не было похоже на обычный передоз, и Осаму, в общем-то, был с ним согласен, ибо точно помнил, чего и сколько пустил по вене, чья судьба была незавидна. В окно со старой деревянной рамой он, не сразу осознавая, что происходит, увидел неспешно приближающегося и, словно в плед, кутающегося в свое темное, почти черное, пальто Достоевского. Продолжать разговор сейчас с ним особо не хотелось, и Дазай просто надеялся, что у хозяина дома вдруг найдутся срочные дела, которые заставят его скрыться с глаз. Но, учитывая то, что он позволил себе, никуда не торопясь, сидеть с соседом во дворе, свободного времени было предостаточно. Он отчаянно пытался игнорировать вошедшего в небольшое помещение русского, что возник в дверном проеме, опираясь худым плечом о серовато-желтый от времени дверной косяк. Тишина давила, как промышленный гидравлический пресс; кажется, послышался хруст ребер. Дазай быстро понял, что сложность нахождения с Достоевским в одном помещении больше десяти минут крылась в его взгляде. Он никогда не был злым, на дне фиолетовых глаз никогда нельзя было найти хотя бы крохи агрессии — лишь бесконечная тоска. Он смотрел на людей так, как обычно утомившаяся от выходок ребенка мать сверху вниз взирает на свое чадо, словно говоря: «Ну и зачем ты это сделал? Мне же теперь все проблемы за тебя решать». Невыносимо. — Почему у меня почти не проявляется ломка? — голос японца звенел сталью, хоть и немного дрожал, — Я должен блевать практически безостановочно, задыхаться от отека легких и слышать в голове голоса. Какого хуя у меня из всего этого только легкая тревожность? — Какая осведомленность, — уголки губ Федора нервно дернулись, но он быстро стал серьезен, — я колол тебе малые дозы альфацетилметадола***, чтобы поддерживать хоть сколько-нибудь стабильное состояние. — Ясно, — больше ему нечего было сказать, — спасибо хотя бы за честность, — Осаму сцепил пальцы в замок, рассматривая старые маленькие рубцы, сделанные так давно, что он уже не мог точно вспомнить причину, по которой решил слегка покалечить себя тогда. Сидя с закрытыми глазами, он чувствовал, как рядом, встав на колени, на пол опустился Достоевский, зачем-то обхвативший его замок своими холодными ладонями, и прижался лбом к этой конструкции. Дазай уже начинал привыкать к тому, что этот человек не совсем обычный, и его действия и фразы порой вводят в ступор и даже пугают. Этот жест он решил воспринимать как «прости меня». По крайней мере, это было бы чуть-чуть ожидаемо и логично. — А я твою крысу переименовал, — внезапно сообщил Осаму после нескольких минут молчания, попытавшись высвободить руки, однако Федора, судя по протестующему давлению на них, и так все устраивало. — Надо же, — впервые за почти неделю их совместного проживания голос его потеплел, и в нем послышались нотки чего-то живого, — какую? — Самую темную. Теперь это Дос-кун, — Дазай сказал это с такой гордостью, будто не грызуну имя поменял, а, как минимум, нобелевскую премию получил. — С половой идентификацией крыс у тебя все еще хуже, чем со здоровым образом жизни, — мужчина выглядел чуть повеселевшим, — это самка. — А кого это ебет? — И правда, — либо у Дазая и впрямь галлюцинации, либо лицо и радужка глаз русского посветлели.***
Осаму стало казаться, что все слишком нормально. Было такое чувство, будто жизнь налаживается, и все вокруг не казалось чем-то тупым и бессмысленным, человеческая жизнь перестала выглядеть в его голове, как бесконечная и до безумия болезненная гонка за счастьем, которого нет. Это и пугало. Когда жизнь можно назвать жизнью, а не существованием, то человек либо пьян, либо под чем-то, либо вот-вот все рухнет и пора готовиться к худшему, опуская свою больно посветлевшую душу на землю. Он стал еще более растерянным, смотрел на все как бы «сквозь», словно мир был прозрачным. Для Дазая становилось нормой часами наблюдать за дымом, что испускали тлеющие ароматические палочки, пытаться поймать его, замечая, как собственные выходи и вдохи меняют его направление. Было в этом что-то чарующее. Приятный запах лаванды и других трав успокаивал, а если открыть форточку, пуская в комнату свежий воздух с улицы, и закрыть глаза, можно было представить, что находишься в каком-нибудь цветочном поле. Однако стоило открыть глаза, красивая иллюзия пропадала, возвращая сознание туда, где находится измученное наркотиками тело, которое было слабым: оно болело. И оказывалось, что никакого поля нет, а есть лишь душная маленькая комната даже не в его собственном доме; нет лаванды и шума ветра, который бы трепал кудрявые волосы. Стены, выкрашенные в темные цвета, крысы, благо, что домашние, новое вещество в его крови — будто старого ему было мало. И, как бонус, чрезвычайно странный наркодилер, сам себя лишивший одного покупателя. Вообще, размышлял молодой человек, идея покинуть это место возникла сразу, как он понял, где находится, но усиленно откидывал ее, потому как хотелось остаться на этом островке спокойствия. Однако его пугало это нездоровое ощущение защищенности и комфорта, испытываемые рядом с Достоевским. Потому что рядом с демоном не положено расслабляться и предаваться спокойствию. Не положено, но отчего-то так хотелось, что Осаму порой приходил в соседнюю комнату и, садясь на пол в подобии позы лотоса, из-под полузакрытых век наблюдал за тем, как хозяин дома читает что-то на непонятном для него, японца, языке. Слишком сильно, до боли в сердце, хотелось побыть рядом с независимым ни от чего человеком. Впервые. А внутри будто зрел гнойник, который вот-вот с мерзким звуком лопнет, и швы, которыми с грехом напополам были сшиты куски уродливой души, разойдутся — Дазай умрет. Это началось после личного знакомства с Федором, а потому пора это прекратить. Хватит выращивать в себе надежду на спасение. Осаму понял, когда пора смириться и принять свое отчаяние: в тот момент, когда после соприкосновения с, пусть даже и сомнительным, но светом, понимаешь, что он тебя не греет, а обжигает. Такие как он, долго не живут. Таких не спасают. У него не хватило смелости отвернуться от привычной тьмы. Он действительно захлопнул дверь с обратной стороны. С собой не было ничего, кроме любимого и такого привычного пальто приятного кремового цвета, разряженного в хлам телефона в кармане и маленькой упаковки бинтов, ведь смотреть на узоры, которые сама смерть рисовала на руках, так страшно. Дазай не оставлял записок, когда уходил. Неважно, на несколько часов или навсегда. ————— * Углеродные нанотрубки — модификация углерода, благодаря которой стало возможно создание материала, поглощающего 99,96% падающего света. ** Здесь Федор цитирует Иоганна Гете *** Альфацетилметадол — синтетический опиоидный анальгетик, являющийся аналогом метадона. Применяется при заместительной терапии наркомании.
Примечания:
И вновь прошу оставлять отзывы. Это очень важно для меня, как автора.
