Сентиментальные дни

      Не было ни дня, когда он не вспоминал тот день — последний день, — когда она в очередной раз сидела за маленьким туалетным столиком и в блаженстве молча смыкала ресницы от того, как он аккуратно расчёсывал ей пушистые волосы гребнем, мягко касаясь прядей и наслаждаясь их ароматом.       Это было устоявшейся привычкой — она увлечённо читала или над чем-то размышляла, пока он скользил в её локонах и думал о чём-то своём до тех пор, пока их взгляды в зеркале не встречались.       Оттуда выстраивался невыразимый волшебный мир, в котором оба мечтали быть вместе раз и навсегда.       И каждый раз Том разбивал зеркала, в отражениях которых не первый год видел только одного себя, лишённого важного — Гермионы. Он не успел подготовиться, не успел принять мысль, что однажды она не вернётся к нему, исчезнет в своём будущем и будет многие и многие годы недосягаемой. Какой смысл был от невообразимого явления, в капкан которого попались Том и Гермиона, вынужденно видясь и свыкаясь друг с другом, а затем проникаясь, привязываясь, влюбляясь?..       Иногда Тому казалось, что это всё было иллюзорным сном, шуткой сознания, душой даже не пострадавшего от раскола, которого не произошло, хотя она всегда говорила совсем иначе. Он так растерялся и был так болезненно болен от того, что однажды просто не дождался Гермиону — её не было день, другой, неделю, две, а затем месяц за месяцем, а теперь год за годом, — что до сих пор с трудом осознавал, что это было в действительности.       По ощущениям, будто буквально вчера он осторожно разглаживал ей волосы, а затем держал в тёплых объятиях, засыпал рядом с ней и рано-рано просыпался перед занятиями, в последний раз прикасался к припухлым влажным губам, встречался искрящимся взглядом с её таким же влюблённо пылающим, а после прощался до следующего дня, до следующей встречи, в которой он снова и снова будет пальцами нежиться в её волосах и ловить губами её задумчивую тёплую улыбку.       Только этот чёртов день так и не наступил!       Но Том старался не сломаться. Он старался понять смысл произошедшего с ними и почему-то пришёл к выводу, что все знания Гермионы нужно применять в жизни — не позволить василиску убить маленькую плаксивую Миртл, не сорваться на свою семью, уничтожив смертоносным проклятьем, — не повторить того, о чём Гермиона так печально размышляла каждый грёбаный раз, сокрушаясь на то, что в её реальности он это совершил.       Том изо всех сил уберегал себя от того, чтобы однажды встретить её и доказать, что он не сорвался. Он не совершил. Он остался чист. Он обходил стороной чёртову смерть и не вёлся на её провокационные взмахи дирижирующей палочки. Он не убил.       Она оставила гребень — его подарок, о котором даже не вспомнила, и теперь он хранил, чтобы когда-нибудь встретить…       Может, когда-нибудь встретить и просто отдать.       Каждый вечер Том закрывал лавку мистера Горбина, кутался в чёрную мантию, пряча лицо за высоким воротником, и по дороге в арендованную квартиру вглядывался в чужие лица прохожих, желая однажды различить среди них самое желанное и родное. Каждое утро Том просыпался и мгновенно смотрел на вторую половину кровати, ощущая себя там, в Выручай-комнате, будто под ворохом толстых одеял прячется сонная Гермиона, которая вот-вот пошевелится, поднимется и пожелает ему доброго утра.       Каждый день одно и то же. Каждый раз он не терял надежду на то, что однажды уловка времени снова приведёт её к нему, потому что они не закончили, они поторопились, а всё произошло слишком быстро — они даже не попрощались!       И этот резкий непредвиденный уход заставлял надеяться, что когда-то в будущем — в очень скором будущем — они обязаны встретиться снова.

***

      — Чёрт, скажи, что мы не сошли с ума… — с болезненным стоном протянула Кензи, со всей силы хватаясь за куртку Гермионы, будто проверяя ту на наличие.       Гермиона в ответ издала лишь гортанный стон и что-то надрывно промямлила. Кензи потянулась к своему рюкзаку, нащупала волшебный бутылёк, всученный ей Джонатаном, и сначала сделала пару глотков сама, затем пихнула его Гермионе, хрипло выдавив:       — Срочно выпей.       Спустя некоторое время обе пришли в себя — мир перестал кружиться, разваливаться на части и расплываться чёрным пятном. Они быстро поднялись на ноги, проверили чары невидимости, выскочили за пределы школы и побрели в Хогсмид, беспокоясь о том, получилось ли у них оказаться в нужном времени или нет. Гермиона высказалась насчёт того, что в волшебной деревне они найдут любую газету и по ней поймут, в каком временном отрезке оказались.       Путь занял немало времени, однако, когда они оказались в Хогсмиде и забрели в ближайший магазин, их ошеломительным радостным возгласам не было предела: газета утверждала, что на дворе стоял март одна тысяча девятьсот сорок шестого года.

***

      Чего он хотел?       Возможно, поглотить все тайные знания, спрятанные в старинных книгах библиотеки его семьи и библиотеках других городов, а может быть, стран. Ему нравилось раз за разом открывать новые тайны, новые возможности, тягу к которым обнаружил в себе с раннего детства, а с момента тесного общения с Томом и в целом во многом благодаря ему страстно желал утолить её.       Из года в год, учась в Хогвартсе и ближе знакомясь с сокурсниками, они были захвачены мечтой о путешествии: увидеть разные страны и культуры, стать искусными магами и познать силу и величие волшебства. Эту мысль твёрдо, даже дотошно вкладывал Том в голову каждому, кто был в их кругу, нарекая себя Вальпургиевым Рыцарем. Но этой идее после выпускного не суждено было сбыться.       Или, во всяком случае, не сейчас.       Не только Джонатан, но и остальные были весьма удивлены выбором Тома: занять должность продавца и консультанта по тёмным магическим артефактам в Лютном переулке. Конечно, сам Джонатан видел в этом перспективу, ведь Том крайне желал изучать все виды волшебства, а больше всего его интересовали разные артефакты, имеющие непостижимую силу или необъяснимое волшебство, направленное на разные аспекты мира. Мощь, разрушение, дух, вдохновение, чувства, время…       Однажды Джонатан увидел, как много Том читает и находится в постоянном поиске книг, связанных со временем, и запомнил навсегда, а затем сопоставил несколько фактов, собрал улики, нашёл нужные книги и понял — некая Гермиона, с которой на пятом курсе знакомил их Том, была путешественницей во времени, но связь с ней неожиданно оборвалась, а тот воспринял это крайне болезненно.       И будто весь мир перевернулся, исказив планы, о которых постоянно твердил Том.       Они выпустились из школы, но ни разу не выразили желание вместе отправиться путешествовать и созерцать мир, поглощая ранее неизведанные знания. Они разбрелись по разные стороны, и всё, что у них было в школе, осталось за закрытыми дверями ранней юности, из которой к двадцати годам уже вырастали. Ранее они много чего желали, а затем Том поник, угас, как самая последняя на небе звезда, и погрузился в глубокие думы, больше не желая силы, не стремясь к величию.       Кажется, его голову занимало что-то другое, более важное и ставшее неким смыслом существования.       Том искал не просто силу, а возможность победить время. Наверное, правильно было бы назвать его сумасшедшим, но Джонатан не звался бы другом, если бы попытался отговорить, а не поддержать его идею. Ему искренне хотелось помочь.       Если раньше Том штудировал книгу за книгой, то после выпускного пришёл к мысли об артефактах, и поэтому Джонатан точно понимал всю объективность мотива работать в лавке редких и тёмных, а значит, очень мощных артефактов.       Джонатан никогда не спрашивал у Тома о том, что с ним произошло, а сам Том никогда не рассказывал о том, с чем довелось столкнуться, однако он с благодарностью принимал помощь: стопку за стопкой книг с описаниями разнообразных редких безделушек, которые вряд ли могли чем-то помочь, но хотя бы навести на мысль о чём-то более реальном. Однажды они даже зацепились за птицу феникс, которая по старым письменам обладала силой не только огня и перерождения, но знала секреты времени.       Они усердно искали, а однажды поиски всегда приводят к чему-то.       Том не терял надежду.       Том верил в то, что способен победить время, и Джонатан изо всех сил старался в этом помочь ему.

***

      Он ходил по приличным тавернам и в удовольствие слушал музыку по утрам, невольно вспоминая, как часто слушал мелодичные переборы клавиш на старом фортепиано, найденном и хорошо спрятанном в Выручай-комнате. Том очень любил музыку, но, кажется, абсолютно забыл о ней, как только весь мир угас в его тёмных глазах, оставив лишь цель, а затем надежду на другое.       Джонатан не любил домашний шоколад — было какое-то очарование в том, как едва знакомая женщина в светлом уютном заведении варит напиток, взбивает пену, а затем магическом способом из неё вырисовывает на поверхности изображение. Вчера ему досталась пятиугольная звёздочка, сегодня клевер — символ удачи.       Джонатан не верил в удачу, но всегда полагался на успех, достигнутый своими силами, и каждый день, совершая глоток шоколада, думал о том, что однажды они с Томом приложат достаточно усилий на то, чтобы разгадать секрет времени. Может быть, скоро, может быть, через несколько лет или десятков лет, но обязательно разгадают.       А может быть, не в этой жизни?..       Ранним утром в заведении обычно не было никого, разве что постояльцы, решившие пропустить чашку чая или шоколада перед тем, как отправиться на работу. И обычно Джонатан видел одних и тех же волшебников, однако в этот раз его внимание привлекли две девушки: темноволосая, ужасно низкого роста, что едва дотягивала второй до уровня глаз, к слову, у которой были настолько пышные каштановые кудри, что это о чём-то напомнило.       Из интуитивной заинтересованности он наблюдал за тем, как они осматриваются в помещении, не замечая его, спрятавшегося в самом углу за высокой стойкой, заказывают две чашки чего-то и занимают неподалёку столик, снова осматриваясь так, будто ожидают кого-то. Та, что ниже, легко закинула ногу на ногу, повернувшись к Джонатану лицом, в то время как другая вытянулась, а затем лениво облокотилась на стол, поглядывая на вход. Кажется, точно кого-то ждали.       Джонатан почти допил свой шоколад; ему наскучило наблюдать за ними спустя минут десять, поэтому он готовился уйти, как вдруг маленькая волшебница резко вздрогнула, уставившись на него, и взяла за руку спутницу, заставив её обернуться.       И как только она обернулась, Джонатан понял, почему копна непослушных волос навеяла ему какие-то эфемерные образы — неподалёку от него за столом сидела Гермиона. Это точно была она. Он видел её несколько раз, но запомнил так хорошо, что ни с одним другим человеком не смог бы спутать.       Они подскочили со стульев одновременно: Гермиона от нетерпения и радости, а Джонатан от неверия и изумления. Она так быстро метнулась к нему, что он не успел даже подумать, как себя следует вести, однако Гермиона прервала все вопросы: оживлённо затараторила о том, как рада его встретить здесь, о том, как важно ей всё рассказать ему и обговорить, и о том, что его ждало письмо из будущего.       От кого?       От него самого же.       Джонатан не верил в удачу, а только в успех, и точно понимал, что в какой бы он ни был реальности, а у него обязательно должно было получиться победить это грёбаное время, в чём так сильно нуждался Том, — просто, наверное, там он нуждался в этом сильнее, чем здесь, верно?..

***

      — У меня есть кое-что важное для тебя, — вкрадчиво произнёс Джонатан, отодвигая от себя пинту пенного, скрещивая пальцы в замок над поверхностью стола и исподлобья поднимая пристальный взгляд из-под соломенных кудрей.       Каждую субботу они встречались в этом пабе: здесь было людно, но не слишком шумно, царило веселье, но не было хулиганов. У них даже появилось своё негласное место, которое в это время никто не занимал, — по правую сторону от входа у дальней стены. Тому нравилось проводить здесь выходной: он напивался, но не до невменяемого состояния, он смеялся и в шутку проклинал свою жизнь, но в противовес серьёзнел и уверял, что всё в порядке — однажды всё будет так, как он хотел бы.       Джонатан никогда не спрашивал о том, как бы Тому хотелось, поэтому всего лишь поддерживал его смешками, поднимал тост за успех и твердил, что никому никогда не стоит сдаваться.       Другие ребята иногда в сожалении поджимали губы и советовали завести себе девчонку или, может быть, хотя бы снять шлюху на часок-другой, чтобы выпустить пар. А Тому будто стало это неинтересным, будто он завис где-то ещё на пятом курсе, а сейчас ходила только его тень, абсолютно равнодушная ко всем и всему.       — Важное? — Том не успел ещё напиться, но после первой пинты расслабился, как это бывало всегда. — Только не говори, что тебе удалось всё-таки раздобыть магические пески…       Джонатан хмыкнул и отрицательно покачал головой.       — Нет, они нам больше не нужны. С чем я столкнулся — это ещё лучше.       — Не томи, — напрягся тот.       Джонатан стряхнул лезущие в глаза концы и с вызовом кивнул куда-то за спину Тома.       Тот достаточно резко обернулся, обвёл взглядом помещение, заполненное людьми, и остановился на…       Не может быть!       Это была она!

***

      Том не плакал даже в детстве, а сейчас не мог вынести сентиментального порыва, в котором из внешнего уголка глаза скатилась единственная слеза.       Его ладонь крепко стискивала ладонь Гермионы, его ошеломлённый и одновременно восторженный взгляд был направлен ей в лицо и зрачки жадно всматривались в миловидные черты, которые однажды внезапно исчезли из его жизни, но под закрытыми веками были вырезаны в воображении, оставляя глубокий отпечаток в сердце.       Она не видела его несколько дней, бросив своё настоящее, а он не видел её несколько лет, храня надежду встретить не многие десятилетия спустя, как говорила она, а очень-очень скоро. Например, сегодня.       Гермиона была ровно такой, какой он и запомнил её в последнюю встречу: юная и пламенная, оживлённая и неуступчивая, полная эмоций, чувств и признаний. Её живой голос плавил и перебивал дыхание, тёплые объятия ласкали и грели целостную душу, а горячие поцелуи буквально сводили с ума. Он жадно смотрел ей в глаза и хотел кричать о том, что ничего не вышло.       У её предсказаний ничего не вышло!       Он стискивал её в руках, улыбчиво ловил сладкие губы, искренне смеялся, хмельной от пива, и зарывался пальцами в пушистых волосах, вслушиваясь в радостные возгласы. Тёмная ночь, освящённая тёплым светом уличных фонарей, превратилась в самый яркий счастливый день, а узкая мостовая с сияющей под ней водой — в широкий проспект с мерцающими блёстками, пущенными в честь великого торжества.       Он не видел, куда ступал, а в темноте уходящего дня видел только Гермиону, однажды утерянную, а сейчас снова обретённую. Он без умолку болтал о том, чего в своей жизни не совершил, вызывая её изумление и смех, а затем сам смеялся от того, какое будущее когда-то их ждало — его не знали ни Том, ни Гермиона, но слышали по рассказу, и это было забавно.       Это было не с ними и не про них.       Его Гермиона оказалась здесь в марте одна тысяча девятьсот сорок шестого года и шла с ним за руку, уверяя, что больше никакой эффект конгеренции не заберёт её у него.       Её Том не убивал и избегал всех предсказаний, храня единственную надежду на то, что однажды — очень-очень скоро — увидит ту, которая внезапно исчезла и украла его сердце.       И вот они вместе брели через мостовую и смеялись, держались за руки и наперебой высказывались обо всём, облегчённо смыкая ресницы при мысли о том, что всё самое сложное осталось позади, а самое ужасное оказалось нелепой историей, услышанной с уст незнакомки, и вроде бы о них, но не о них — их объединяли одни и те же имена, но совсем не та самая мученическая жизнь.       Поэтому можно было шутливо укорять Тома и со смехом искренне просить прощения у Гермионы, затем снова и снова закатываться и задыхаться от приступов хохота, а после крепко обниматься, искать друг друга губами и шептаться о том, что никто из них не оставит и не предаст другого в этой жизни никогда.

***

      — Хочешь ещё? — с едва заметной ухмылкой поинтересовался Джонатан, едва кивая на кружку.       Кензи лениво покачала головой и расплылась в расслабленной улыбке.       — Извини, приятель, я уже достаточно пьяна, а мне ещё соображать над ночлегом. Боюсь, Гермионе сегодня точно не до того, чтобы вместе со мной искать, куда тащиться в этот раз.       Джонатан хмыкнул, опуская подбородок и прячась за копной кудрей, а затем лениво поднял голову и рассеянно уставился на неё, улыбчиво говоря:       — А если я избавлю тебя от этих дум, выделив дома целую комнату, тогда согласишься?       Кензи чуть сощурила глаза, а затем весело воскликнула:       — Тащи пиво, гуляем хоть всю ночь! А вообще, если бы я не знала тебя, то ни черта не согласилась бы, соображаешь, да?       Джонатан тихонько рассмеялся и палочкой подал сигнал на то, что у них есть очередной заказ.       — Расскажешь что-нибудь ещё?       Кензи задумчиво выпятила губы, поёрзала на месте и улыбчиво заявила:       — Как насчёт истории о том, как гениальный Джонатан Эйвери спас мою задницу от пуль? Или может быть, ты хочешь послушать о том, как он героически сообразил супер маховик, чтобы исправить безумца-Тома? Или может…       Джонатан заливисто рассмеялся, из-за чего Кензи тоже заткнулась и подхватила его смех, а когда оба успокоились, тот отпил из кружки и спокойно заявил:       — Расскажи что-нибудь о себе. Например, чему я научил тебя в период освоения магии…       — Непростительным не научил, к слову, но вот дезиллюминационные чары очень крутая штука! Ты прикинь, можно хоть по пятам ходить за кем угодно и оставаться незамеченным!       — Самое смешное, что этими чарами я сейчас не владею.       Кензи хохотнула, осушила почти целую кружку и заговорщически предложила:       — А хочешь, я как-нибудь тебя научу? Знаю очень действенный способ освоить их. Между прочим, твой способ…       Джонатан кивнул, так и не сводя блуждающего взгляда с новой знакомой, а та устало выпрямилась и вытянула ноги.       — Знаешь, я так рада, что у нас всё получилось… — с тенью противоречивой грусти высказалась Кензи, рассеянно уставившись на пену в кружке и явно считая, будто перед ней нисколько не изменившийся Джонатан. — Это было утомительно. И вот… закончились эти дни.       — Какие? — заинтересованно переспросил тот, немного стряхнув с глаз кудри.       — Тяжёлые, тоскливые, болезненные, — Кензи выдохнула и яркой прозрачностью глаз внимательно посмотрела на Джонатана. — Сентиментальные.       Его уголки губ слабо приподнялись; он резко встал из-за стола, поправив светло-коричневую рубашку, одновременно схватив мантию, и качнул головой к выходу.       — Пройдёмся. Не время грустить, потому что сегодня ты исполнила чью-то самую заветную мечту в жизни, — легко произнёс Джонатан, подавая ладонь Кензи, чтобы она поднялась, а затем вкрадчиво добавил: — И, может быть, не одну.