БУТЫЛКА

И что накажут, знает, Что головы не снесёт, Слова не скажет в ответ, Срам лишь покажет - и всё И всё “И все…” Пикник

Часть I

Первое, что вспоминает Солдат, уходя все дальше и дальше от горящего Трискелиона по объятым хаосом улицам Вашингтона — это бутылка. На самом деле, он утаскивает у зазевавшегося прохожего из сумки пластиковую бутылку воды, потом сидит в парке, пьет из нее, обхватив горлышко губами, глотая прекрасную живительную влагу, которую у него никто не отнимет. А после опускает бутылку и, одуревший от удовольствия и возможности дать самому себе передышку, тупо смотрит на почти пустую емкость. Смотрит и все больше хмурится. «Не такая», – стучится у него в черепушке. – «Она не такая». Бутылка. Он хмурится, вертит в руках и сверлит взглядом свою добычу. Придирчиво щупает пальцами живой руки резьбу на горлышке. Все неправильно. И все же он набирает в бутылку воды из уличного питьевого фонтанчика. Ему надо думать о том, что делать дальше. Решить, как и куда уходить. Но все это он делает практически на автомате, на самом деле, не переставая гадать, что не так с несчастной бутылкой. Он понимает что именно, когда в нескольких милях к югу от города, уводит из разгружаемой у продуктового магазина машины упаковку бутылочного пива. У него дыхание сбивается, и ладонь зудит от предвкушения, пока он не добирается до примеченного им в качестве временного убежища, явно пустующего в данный момент дома. Без труда проникнув внутрь, Солдат, походя раздеваясь, осушает одну бутылку за другой. Ему не нравится вкус пива, но выпить его все – это важный этап. И вот, наконец, в итоге он оказывается в чопорной, аккуратно прибранной в ожидании возвращения обитателей дома хозяйской спальне. Голый с шестью пустыми пивными бутылками. Солдат садится на покрывало, широко разведя бедра, берет первую бутылку и с закрытыми глазами облизывает ее горлышко, изнанкой рта вспоминая очертания жесткого выступа, его твердую округлость, перепад толщины, на котором хочется сомкнуть губы крепче и всосать в себя. Всосать и сосать. Не вынимая одной бутылки изо рта и почти не задумываясь, что делает, в то же самое время он ведет горлышком второй по своей шее вниз. С одной, с другой стороны. Гладит до соска и прижимает к нему. Ведет ниже, ниже…

***

Под закрытыми веками он видит, как тощий бледный подросток гневно смотрит на протянутую ему открытую бутылку пива. Как хмуро шипит что-то, но в тех воспоминаниях Солдат не слушает его, а неотрывно смотрит на его рот. Когда парень наконец припадает к бутылке, Солдат в прошлом непроизвольно облизывается, смотрит и смотрит на его губы, а потом шагает ближе, еще ближе. Его будто рыбу на крючке тянет к сердитому заморышу. И когда тот отрывается от бутылки, Солдат наклоняется и касается его губ своими. На вкус придурок как пиво.

***

Солдат спит на мягкой постели впервые за немерено сколько лет. Он спит спокойно. В его снах тощий маленький парень занимается с ним любовью, а потом занимается сексом, а потом, когда в его слабом теле уже нет на это сил, а Солдату – Баки? – все еще надо, с насмешливой и дерзкой улыбкой трахает его горлышком бутылки. Костлявый коротышка наблюдательный, требовательный и безжалостный любовник. Он точно знает, как заставить Солдата в изнеможении плакать от удовольствия, уже за гранью понимания того, что с ним делают, в плену спутанных противоречивых ощущений. Это прекрасный сон. Солдат просыпается возбужденным и трогает себя после него. И думает, как он хотел бы, чтобы этот сон был настоящим воспоминанием. Настоящее воспоминание приходит к нему потом. В душе. Солдат придирчиво и дотошно изучает пару дюжин всевозможных шампуней, гелей для душа, лосьонов, кондиционеров для волос на полках в ванной, оценивая их скорее по форме флаконов, чем по составу и назначению содержимого, и, когда наконец выбирает, берет один и шагает с ним под еще не нагревшуюся струю воды из душа, его накрывает еще одно воспоминание.

***

Он приходит к Стиву с двумя бутылками бурбона и уже пьяный. Он знает, что после танцев от него душно пахнет женщинами и потом. Стив не кричит на него. Стив цедит слова сквозь зубы, лениво и безразлично. Его высокомерная холодность обжигает как лед. Его движения злые и резкие. Но Баки успевает увидеть в его ясных глазах совсем не то, на что рассчитывал, намеренно провоцируя и доводя Стива. Он видит там признание того факта, что Стив не способен дать Баки то, что тому нужно. Горечь поражения. Баки невыносимо это видеть. Баки надо это срочно исправить. Он идет прямо к севшему возле стола Стиву и опускается перед ним на колени, утыкается лицом ему между бедер. Сначала Стив молчит, но потом его пальцы так прекрасно и необходимо зарываются Баки в волосы. – И зачем ты напился? – спрашивает Стив. – Хотел тебя позлить, чтоб ты меня наказал, – развязно улыбается ему Баки и протягивает бутылку. – Нежно и любя. Как ты умеешь. Стив сердито хмыкает, но мрачное бессилие на время исчезает из его взгляда. – Сегодня никаких нежностей. Пеняй на себя. Ты напросился. Тощий Стив очень талантливый и изобретательный в плане секса: компенсирует ограниченные возможности тела техникой и знанием слабых мест партнера. В эту ночь Баки, наверное, выдал бы их маленький грязный секрет всему кварталу, крича и извиваясь под Стивом, если бы тот предусмотрительно не заткнул его заранее очень продуманным и качественным кляпом.

***

После душа и машинального перекуса сухими завтраками Солдат в растерянности бродит по дому. Ему стоит уже решить, что делать дальше. По всему выходит, что ему придется кому-то сдаться: Роджерсу, властям или остаткам ГИДРЫ, но он просто не может думать об этом. Он ищет бутылки. И, в сущности, он уже твердо решил, что в ГИДРУ он не вернется. Он хочет вспоминать дальше. Он ищет бутылки. Он находит их на подземном этаже, в несложно оборудованном мини-погребке с кодовым замком. Солдат просто срывает с него дверцу и жадно трогает стеклянные сосуды руками: пузатые и плоские, большие и поменьше, с длинными горлами и с короткими, соблазнительные и не очень, бросающие вызов или, наоборот, довольно банальные. Он хочет вспомнить еще. Почти у самого пола он видит коробку с нарисованной белой лошадью. Он вспоминает.

***

Они бегут по ночному темному Лондону под дождем. Вокруг следы бомбежек, заколоченные и выбитые окна домов. На них военная форма времен Великой Отечественной войны. Американская. Они прячутся под козырьком какого-то дома и переводят дыхание. Солдат промочил ноги, вода с волос течет у него по шее и затекает под воротник кителя. Роджерс рядом тоже весь мокрый. И… огромный. (Такой, как на хеликерриере, и не такой одновременно). Стив. Он больше не гневный худой парень. Он молодой мужчина с телосложением и лицом греческой статуи. Только смотрит на – Баки – все с той же жадной страстью, будто не верит, что тот все так же принадлежит ему. В руке у Стива бутылка скотча. У нее занятной формы горлышко. Оно заметно расширяется, а потом чуть сжимается, будто перетянутое, там, где начинается основная емкость бутылки. Стив тяжело быстро дышит, но явно вовсе не потому, что запыхался от бега. – Бак, я не знаю, заинтересован ли ты… И после всего, что было. С тобой и со мной. Не знаю, захочешь ли ты снова. Я имею в виду, продолжить, как раньше. Но дождь скоро не кончится, и у меня есть скотч. В общем, я подумал, может мы… – Стив! – пьяно улыбаясь, говорит Солдат в тех воспоминаниях, невинно обнимая великолепного полубога Роджерса за плечи приятельским жестом. – И когда ты стал таким мямлей? Раньше ты просто брал от меня, что хотел. Разве я когда-нибудь был против? Полуобъятие за плечи перестает быть таким уж невинным. Баки почти виснет на Стиве, заглядывает в глаза, облизывает губы. Стив не ведется на шутливый тон. Стив смотрит в ответ так серьезно, будто душу Баки держит одним этим взглядом. Не сказав ни слова требует ответной серьезности. – Пойдем, – Баки становится мягче, у него уже во рту пересохло и коленки дрожат от одной мысли, сколько всего этот новый Стив сможет с ним сделать. Баки душно и не терпится уже отдаться ему. Если Стив позвал, если все еще хочет его, по-прежнему, невзирая на то, что Стив чудесным образом преобразился, и все дамы теперь его. И невзирая на то, что война, плен и лаборатория изрядно убавили Баки его холеной красоты и нью-йорского лоска. Невзирая на Картер. – Пойдем, – повторяет он. – Тут рядом… заведение. Можно снять комнату на несколько часов. Или на ночь. До базы все равно мы под таким дождем не доберемся. Он еще что-то мямлит, но Стив уже сжимает свободной рукой его руку и шагает под дождь. Они снимают комнату на ночь. И всю ночь Стив трахает его так ненасытно, безудержно и страстно, будто телом наказывая его за пережитый страх потерять, за долгие месяцы разлуки, за все те годы, когда он не мог вот так, как хотелось. Баки спалён и раздавлен его желанием, и лишь принимает и принимает, снова и снова, счастливо и покорно. Отдавая себя всецело и без остатка. Уже под утро Баки просыпается от легкой дремы и видит, что Стив не спит и смотрит на него, допивая остатки «Белой лошади», которая теперь ему как вода. Баки недовольно ворчит, отбирает бутылку и запрокидывает голову, вливая в себя последние глотки. Горлышко у той еще влажное и теплое от губ Стива. Потом они смотрят друг другу в глаза, и Стив снова к нему тянется. И Баки знает, что у него опять стоит. Это ощущается прямо в атмосфере снятого ими номера. Воздух искрит и потрескивает от того, как Роджерсу надо. Но Баки и так разъебан напрочь. Он ворчит, отпихивает Стива и сползает по растерзанной кровати, смещаясь головой ему в пах, чтобы взять в рот. Стив ласково смеется над ним, гладит Баки обжигающе сладко по спине, по боку и по бедру. Целует в копчик и ниже. А потом, уже взяв в рот его восхитительный член, Баки чувствует, как он ведет горлышком бутылки по его спине, доходит до поясницы, отводит в сторону ягодицу. – Можно же, Баки? – спрашивает Роджерс так просто и прямо. Баки стонет с его членом во рту. Горлышко бутылки, конечно, существенно уступает в пропорциях члену Стива (особенно теперь), но Баки внутри будто перепахали, взборонили, потом еще раз перепахали, взборонили, перепахали, потом еще и еще раз. Зад ощущается развороченным, как осенняя дорога, по которой прошла пехота с обозом. И дюжина танков. Но Роджерс целует его… там и говорит: – Ты такой нежный здесь, Баки. И до сих пор мокрый. «Блин, как будто это не ты в меня вчера раз шесть кончил!» – хочет возмутиться Баки, но невольно тает от ласки в голосе этого нового Стива. Он позволит ему все. Все, что тот захочет. Стив кладет свою огромную руку ему на затылок, подсказывая заглотить поглубже (Баки подчиняется), и трахает его бутылкой мучительно нежно.

***

Солдат выстраивает свои шесть пивных бутылок и одну от скотч виски на столе и думает. Он не пойдет сдаваться властям. Он не знает, что там за люди. Он не верит в их добрые намерения. Он вообще не верит в людей. У него, может быть, и не все дома, но он не дурак. И он не пойдет сдаваться Роджерсу (прости, Стив). Он почти ничего не помнит, кроме этих постельных сцен, полных безудержной похоти и отчаянной жажды друг друга. И бутылок. Будь он наглее, можно было бы взять Хеннеси или какое-нибудь пафосное Шате Лафит, и прийти к Роджерсу на порог, а дальше надеяться на то, что за семьдесят лет между ними не так уж сильно все изменилось. Но, увы, он слишком хорошо понимает, что на этот раз остаться прежним все не могло. Солдат тщательно моет все бутылки и оставляет их ночью у порога невзрачного пункта сбора стеклотары, прямо под плакатом, призывающем беречь и охранять планету от загрязнения.

***

Следующее воспоминание к нему приходит, когда он в качестве матроса уже пересекает Атлантику на борту огромного панамского контейнеровоза. Еще одно – в порту в Марракеше. Затем в Бейруте, потом в Джурджулешты. Их вызывают разные бутылки и разные напитки. Ром, джин, портвейн. Это… плохие воспоминания. Самые плохие из всех вызывает бутылка шампанского. Приятно массивная, с широким и гладким, постепенно расширяющимся горлом. Солдат держит ее в левой руке и осторожно трогает правой. Обе руки его ужасно дрожат. Он помнит только боль. Больбольбольболь и еще смех людей над ним. И веселую музыку, и звуки фейерверков вдали. И больбольбольбольбольболь…………………………………… – Будете брать? – недовольно интересуется у него полная женщина, торгующая спиртным в темном подвальном магазинчике. Она смотрит на него с презрением и брезгливостью, явно сделав неправильные выводы из его неухоженного внешнего вида и трясущихся рук. – Нет, – почти испуганно вскрикивает он, ставит бутылку на место и буквально убегает из магазина.

***

Странное чувство того, что он убежал уже достаточно далеко, желание немного осесть и привести мысли в порядок посещают Солдата, когда он оказывается в Румынии. Солдат не спорит со своими чувствами. Он находит крошечную квартирку на верхнем этаже многоквартирного дома и обживается. Нанимается на сдельную работу грузчиком на товарной станции, где легко затеряться среди множества плохо говорящих, битых жизнью мигрантов без документов. Он зарабатывает деньги и покупает себе еду и одежду. С мебелью и обстановкой дела обстоят немного хуже, но Солдат непривередлив и небрезглив. А еще силен и любит работать руками. Будто муравей он таскает по лестнице паллеты и шлакоблоки. Собирает из них спальное место, стол и стеллаж. Приносит с помойки старые стулья и диван, на котором не помещается в длину, но все равно чистит и чинит его. Солдат твердо знает: то, что не окончательно разорвано на куски, всегда можно починить. Он судит по себе. В Румынии Солдат то и дело вспоминает разные вещи, не касающиеся бутылок, и бережно записывает их в блокнот, в котором хранит рекламную листовку с выставки в Смитсоновском музее. Он не хочет думать о Стиве. Но и не думать о нем у него не получается. Он держится и ведет себя пристойно так старательно и так долго, что почти начинает верить, что сможет вот так потеряться, раствориться в пестрой разноязыкой массе человечества и пропасть без следа. Начинает верить, что сможет так жить. Даже без Стива. Как бы ему ни хотелось секса, секс в этом мире можно получить и без любви. Солдат идет в дешевый и темный клуб на окраине города и берет пиво. Он не пытается снять кого-то намеренно, но шансы всегда есть. И стоит ему всосать в рот горлышко: целиком, как всегда, чувственно обнимая губами и запрокидывая голову, как он тут же чувствует на себе несколько липких взглядов. А потом бородатый лысый мужик садится с ним рядом и будто невзначай кладет руку ему на колено. И спрашивает, сколько за отсос. А за час? А за два? Солдат то бурчит себе под нос, то откровенно заигрывает. Но торгуется яростно и упрямо. Он, конечно, понимает, что далеко не богемная шлюха, но и продавать себя совсем уж за гроши не согласен. Спустя несколько минут он отсасывает мужику прямо на улице у черного входа за какими-то коробками и мусорным баком. Сам процесс прекрасно ему знаком, тело само знает, что делать, и делает это хорошо. Но в глубине души Солдат откровенно разочарован. Ему не нравится запах партнера, звуки, которые тот издает, ощущение его рук, размер и форма члена. Ему все не нравится. Ему противно и стыдно. И пиво все никак не смывает остатки вкуса. После Солдат впервые за долгое время покупает водку. Выпивает ее, сидя в одиночестве на пустом бетонном балконе своей квартирки, давясь от паршивого вкуса. Потом полностью раздевается, ложится на голый пол и трахает себя ею, глотая слезы и задыхаясь от одиночества. На короткий миг вспыхивает жалкая мысль найти Васю Карпова, но тут же становится стыдно за эту слабость, за острую жажду услышать хоть пару слов одобрения от своего командира. Солдату стыдно еще несколько дней. За все. Но через месяц он снова идет в бар. И на этот раз продает себя за сущие копейки хмурому детине с руками колхозника и могучей шеей. Тот трахает Солдата в своем вонючем грузовичке, не требуя раздеваться, вполне удовлетворенный спущенными до лодыжек джинсами. Двигается он жадно, бесхитростно и безыскусно, но при этом не грубо. И Солдату почти даже нравится. Потом они вместе пьют пиво, и Солдат спрашивает мужика, надолго ли тот в Бухаресте. Его клиент лишь отрицательно мотает головой и жестом показывает, что в столице все очень дорого для него. После этого Солдат дает ему еще раз бесплатно, твердо уверенный, что больше никогда его не увидит. За этот год он продает себя еще четыре раза. Потом ему чаще всего бывает совестно, но Солдат оправдывает свое блядство материальными выгодами. На скопленные деньги он покупает себе настоящий матрац и спит на нем в своем спальном мешке, как король. И за это ему не стыдно. Почти с каждым новым клиентом он мучительно гадает, как предложить тому трахнуть Солдата еще и бутылкой. Но каждый раз молчит и каждый раз злится на себя, не понимая причины своей внезапной стеснительности, не понимая себя вообще. А в целом ему живется в Бухаресте неплохо. Ему есть с чем сравнивать, так что в Бухаресте ему, можно даже сказать, хорошо. Возвращаясь от своего седьмого клиента, по дороге домой Солдат балует себя, покупая сливы, которые ему так и не доведется съесть.

***

Смотреть в глаза Стиву, когда у тебя из задницы подтекает чужая сперма, ужасно некомфортно. Но драться со спецназом, сумасшедшим мужчиной-котом и скакать по крышам – вообще не подарочек. Да и могучие вибрации мотоцикла прямо под разъебанной дыркой совсем не кажутся таким уж приятными, как могли бы. Особенно когда ты спасаешь свою жизнь от разом ополчившегося на тебя человечества. Но… Такая уж у него звезда. Позже, лежа лицом в асфальт, и потом, в транспортировочной клетке, Солдат старается не жалеть ни о чем, ни на что не надеяться и не думать о будущем. Солдат очень… очень старается.

***

Громоздкий, как дитя генетического эксперимента по спариванию вилочного погрузчика с бронетранспортером, погрузчик-транспортер выгрузил его укрепленную клетку из машины на специальные рельсы в холле подземного гаража штаб-квартиры Международного антитеррористического штаба в Берлине. Скованный по рукам и ногам Солдат старался сидеть максимально неподвижно, ничем не провоцируя охрану. Внутри было пусто, горько и холодно. Мир за бронированными стеклами и мощными внешними балками клетки вращался и двигался по воле машин и механизмов, таких же равнодушных к его гневу и страху, как и те, что уже однажды перемололи его своими жерновами на дерьмовом конвейере его жизни. Бояться не имело смысла. Все будет, как будет. От его эмоций и желаний ничего не зависело. Если его собираются использовать, то используют. Это не вопрос справедливости, возмездия и расплаты, просто глупо было верить, что он сможет спастись и просто… жить. Как человек. Он почти готов был смириться с тем, что два неполных года, которые ему довелось погулять на свободе, это хороший срок, это его личный рекорд, почти насладиться им, пока ему еще было дозволено помнить о нем, но тут он увидел Роджерса, спорящего о чем-то с маленьким неприятным человеком в костюме, явно наделенным властью и полномочиями в этой системе, и Солдату… Баки… так отчаянно горько захотелось поверить, что если Стив здесь, что пока Стив рядом, может быть, тот заступится за него, может быть, что-то будет иначе, чем всегда, может быть… Сердце Солдата глупо запрыгало в груди, когда Стив обернулся к нему. Стив не сделал даже шага в его сторону. Стив посмотрел почти виновато. И пошел прочь. Солдат закрыл глаза и ткнулся затылком в подголовник. «Глупый, глупый, глупый», – стучала кровь у него в висках, когда тяжелые двери закрылись между ними, когда его клетку повезли куда-то в бетонные подвалы. – «Стив не дал им убить тебя. Будь благодарен. Ты жив. Чего ты еще хочешь?» Солдат много чего хотел. И невыносимо больно было отказываться от последней надежды. Когда его клетку закрепили массивными блокировочными устройствами в просторном пустом помещении, с плохим освещением и давящими голыми стенами, Солдат совсем затих, не в силах не слышать, как подключают к розеткам толстенные электрические кабели. Он затаился, как мышь, почти парализованный ужасом, чувствуя, как ток побежал по проводке, которой было напичкано кресло прямо под ним. «А на что ты рассчитывал, когда подался в бега?» – спросил у него в голове серьезный, чуть осуждающий голос, похожий на голос Пирса. – «Ты думал, что только в ГИДРЕ люди такие злые, что будут контролировать тебя с помощью электрического тока? Какой же ты глупый, Солдат». Сквозь накатывающие одна за другой бесконечные волны паники и печали, Солдат слышал, как старший из охранников пояснял своему подчиненному, что системы удержания в клетке оборудованы по последнему слову техники с использованием разработок Старк-Индастриз. Регулярные разряды электрического тока из корпуса кресла обеспечат настолько серьезные помехи в системах управления его бионической рукой, что гарантируют почти полный паралич конечности. Говорили они по-немецки. – Мы должны объяснить ему, что это сделано для обеспечения безопасности? – спросил младший охранник. Его начальник только коротко дернул плечом. – Мне не давали таких инструкций. Да и какая разница? Думаю, после первой же встряски он и сам догадается, что к чему. Крыс и червей обучают всяким номерам с помощью электротока: этот уж точно разберется, что от него требуется просто сидеть и не дергаться, чтобы не было хуже. Солдат закрыл глаза, бесполезно шевельнул пальцами скованных рук, готовясь к первому разряду тока, пытаясь не дышать слишком часто и не паниковать, а просто принять неизбежное. «Стив!» – в мгновение стыдной слабости подумал он. По факту удар тока был не таким уж и сильным. Не чета высоковольтному аду обнуления, но Солдат все равно чуть не обоссался от ужаса перед болью. В течение следующих получаса стало вроде бы немного легче. То есть не то, чтобы он привык к разрядам тока с промежутком меньше минуты между ними, но… он просто понял, что его будут бить током столько сколько захотят, и он ничего не сможет с этим сделать. Все будет так, как решат за него. Все будет, как будет. Как и всегда. И все же, когда присланный к нему для проведения первичного допроса человек в штатском с холодными умными глазами и выправкой военного назвал его Джеймс, Солдат не выдержал. Их разговор «наедине», наверняка, слушали сотни ушей в этом чертовом здании. И, наверняка, где-то среди них был капитан Роджерс. Капитан Роджерс. Стив. Человек, который сказал: «Баки, я не буду с тобой больше драться». Человек, который действительно не стал с ним драться, потому что верил, что Солдат это Баки. Все еще верил. – Меня зовут Баки, – глухо произнес он. Будто это был код. Будто это чертово имя должно было переключить что-то в Стиве. Как пароль. Будто то, что он признал, что согласился стать его Баки, могло заставить Стива прийти и снова спасти его как когда-то. Но глупо было надеяться. Да, за ним пришли. Но не Стив. В бетонном подвале разом вырубился весь свет, потом включилась резервная красная подсветка. Заревела сирена. Человек в штатском достал из своего портфеля знакомую красную книгу со звездой на обложке и, не стесняясь совершенно дерьмового произношения, принялся решительно читать код, казалось ничуть не опасаясь впавшего от отчаянья в агрессивную панику в своей клетке Солдата. Ужас и гнев будто удесятирили его силы. Солдат рвал железо, как бумагу. Пока его тело еще служило ему, он вырвался из проклятого кресла и принялся выбивать дверь клетки. В голове шумело, он уже едва помнил, что и зачем делал. А потом он… не успел. – Dobroe utro, Soldat, – невозмутимо сказал человек с мертвыми глазами, и Солдату стало бесконечно спокойно от кристальной ясности и простоты мира. Он должен был подчиняться. Он подчинился без сомнений и колебаний. Отчитался перед куратором по одной из давнишних миссий, сообщил необходимые пароли и координаты, и пошел выполнять приказ: прорываться через центральные уровни, отвлекая на себя все внимание, чтобы куратор мог незаметно уйти. Как нож сквозь масло Солдат прошел сквозь здание, наполненное агентами с боевым оружием, супергероями с техническими примочками и даже одной из Вдов, но когда он уже почти вырвался, когда он уже заводил вертолет, на крышу выбежал Капитан Стивен Грант Роджерс, цель шестого уровня. Капитан Америка. Ебанный псих, которому надо было от Солдата совершенно не то, что всем остальным. Который хотел своего Баки. И был при этом так чертовски хорош в своем упрямстве, когда как питбуль вцепился в шасси вертолета, своей собственной массой и упрямством пытаясь удержать воздушное судно, лишь бы не дать Зимнему Солдату сбежать. Один из столь немногих, кто мог драться с Зимним Солдатом на равных. И, наверно, единственный, кто, дав попробовать, как это может быть сладко, сегодня упорно не желал сходиться с ним в полную силу. Так, как Солдат хотел… как хотел... Стыдно признать: Солдат залюбовался придурком… и чуточку возбудился. В достаточной мере, чтобы самому начать делать глупости – рвануть штурвал, заваливая машину на бок, и пропахать винтом бетон крыши. Надо отдать ему должное – реакция у Стива была мгновенной: в сокрушительном месиве ломающегося, сминаемого железа, на бешенной скорости вспоровшего место, где он стоял, того даже не поцарапало. Но зато он вдруг оказался слишком близко к кабине, на расстоянии вытянутой руки от Солдата, все еще немного оглушенный и растерянный. Кулак Гидры пробил стекло, и бионика вцепилась в горло желанной цели. На мгновение все застыло. Они смотрели в глаза друг другу. Солдат хотел сжимать крепче, хотел драться, хотел… хотел… А потом законы физики сработали против них, и равнодушное искореженное железо утащило их за собой в реку. При ударе о воду Солдата всей массой впечатало головой в лобовое стекло, дальше он ничего не помнил.

***

Очнулся Солдат на каком-то заброшенном заводе, с левой рукой, надежно прижатой промышленным прессом. С ним были Стив и его новый приятель с крыльями. Код больше не действовал. Стиву нужна была информация и нужен был его Баки. Солдату на миг стало даже весело от того, как все было просто. (Стоило ли так долго убегать от неизбежного?) Он дал Стиву все, что тот хотел, и тот освободил его руку и улыбнулся ему устало и радостно. Так что Солдат всецело и добровольно перешел обратно в его распоряжение.

***

К вечеру того же дня они уже почти добрались до Лейпцига, но после нескольких звонков Стива и Уилсона решили рискнуть и переночевать в дешевом отеле, дожидаясь связного и команду поддержки. Солдат издалека наблюдал, как веселый Уилсон флиртовал с чернокожей девушкой-администратором на ресепшн, и думал, что когда-то тоже так мог. Парой улыбок, ласковых взглядов и приятных комплиментов без лишних затрат получать желаемое. Солдат… Баки, наверно, скучал по этому. Уилсон вернулся к ним с ключами от семейного двухкомнатного номера на имя Мохаммеда Зулифа и, ворча, чтобы они двое только, ради бога, дали ему поспать сегодня, отдал один ключ Стиву. И вот теперь, приняв душ и высушив волосы, Солдат сидел голый под тонкой простыней, грел, зажав бедрами, пару бутылок немецкого пива из минибара, и с внутренним трепетом ждал, когда Стив ополоснется и придет к нему. Когда тот вышел из освещенной ванной комнаты в темноту спальни, сияя своим полуобнаженным эмалево-золотым телом, Солдат задохнулся, застеснялся и адски струсил, что теперь точно уже недостаточно хорош для Стива. Но ему было нечего предложить, кроме того, чем он стал, и Солдат решительно смахнул простынь, раздвинул ноги и протянул Стиву бутылку. – Бак, ты… – хрипло начал Стив, неотрывно глядя на него такими глазами, что у Солдата дыхание перехватило и кровь прилила к лицу от смущения и неловкости, и от того, как стало тепло под этим взглядом. И так приятно, что все страхи разом отступили, сменившись лишь одним предвкушением. – Я – да, – без колебания ответил Солдат и уже не в силах оставаться без прикосновений Стива хоть пять секунд сам потянулся к нему: – Пожалуйста, Стив. И Роджерс шагнул к нему и всем собой откликнулся на призыв. В постели он был неописуемым. Жадным, нежным, неутомимым, ласковым до безумия и правильно жестоким и беспощадным там, где Солдату хотелось грубее и жестче. Он трахал Солдата будто дорвавшийся до добычи зверь и целовал при этом так трепетно и вдохновенно, что у Солдата все внутри обмирало от благодарности и восторга. И он в ответ отдавал Стиву всего себя, все, что тот только мог пожелать, все, без остатка. В результате они открыли несчастное пиво только спустя пару часов и жадно присосались каждый к своей бутылке. При этом Солдату казалось, что он весь, все его тело, считая бионику, стали невозможно мягкими и ленивыми. Ему было так хорошо в этом конкретном миге, что хотелось бы остаться в нем навсегда. Но потом он почувствовал, как его губ коснулось второе бутылочное горлышко. Он открыл глаза и сгинул, сдался, сгорел в темном пламени желания, с которым на него смотрел Стив, послушно широко открыл рот и дал толкнуть внутрь второе горлышко – Баки, – с невероятной гордостью прошептал рядом Стив и погладил его по ноге, вверх от колена. Солдат застонал, прогнулся и облился остатками своего пива. Мгновение было неприятно, а потом Стив начал слизывать с него эти капли, пожирать своим горячим сладким ртом шею и грудь, упоительно сладко терзать соски. Солдат тихо завыл и сам подтолкнул его за плечи вниз. Это произошло именно так, как Солдат и мечтал: Стив трахнул его бутылкой в теплую раскрытую задницу, твердым жестким горлышком в мягкое и чувствительное. Чтобы не кричать в процессе Баки сосал его великолепный член, и Стив в ответ уверенно игрался с яичками и членом Баки. Стив кончил, вжимая лицо Баки в свой пах, сурово трахая в горло, уже явно не контролируя свои желания и возможности, одновременно размашисто и пьяно вылизывая Баки мошонку и мокрую открытую дырку, когда выдергивал из нее бутылку, перед тем, как сунуть ее по-новой. Баки кончил под ним так сокрушительно и мощно, что чуть не умер от удовольствия. Уже засыпая, он все продолжал чувствовать, как теперь уже член Стива все движется и движется внутри него, без сил ласкался к Стиву в ответ и утопал в счастье. На следующий день был бой в аэропорту, бесславно закончившийся тем, что, потеряв весь свой отряд, они вдвоем отправились навстречу считай что верной погибели в Оймякон, где новый владелец красной книжки, наверняка уже успешно размораживал пятерых берсерков ГИДРЫ. Солдат ни о чем не сожалел и совсем не боялся. Он был со Стивом. Он был его Баки.

***

В Оймяконе он потерял руку и похерил Стиву, похоже, все сложившуюся у него в этом времени жизнь. Во всяком случае, работы его точно лишил. Но, в конце концов, Стив не был бы тем самым непримиримым гордым безработным пролетарием из его самых старых воспоминаний, если бы не моргнув и глазом, не послал всю свою жизнь нахуй, как только от него потребовали бы поступиться его убеждениями и принципами. Поэтому глубоко внутри даже приятно было ощущать, что в этот раз Стив послал всех нахуй, когда у него потребовали отдать Солдата на расправу. Он не отдал. И как и всегда, умудрился вдохновить своим примером других людей. Даже мужчину-кота, еще недавно страстно мечтавшего порвать Солдата на куски голыми руками за преступления, которых он для разнообразия даже не совершал. Так или иначе, мужчина-кот оказался целым королем маленькой, но неприлично богатой страны в сердце Африки, предоставившей им убежище, защиту; криокамеру и обещание снять коды – для Солдата, и технику, шпионские данные и всяческое прикрытие – для капитана Роджерса. – Капитан Африка? – пытаясь развеять явно охватившую Стива перед заморозкой Баки тоску, попробовал пошутить Солдат. Стив только покачал головой. – Нет. Я теперь сам по себе. Сам себе хозяин. Я больше не собираюсь принадлежать ни одной стране, – ответил он. – Kochevnik, – мягко произнес Баки и погладил Стива по щеке оставшейся рукой. – Номад. Стив отрывисто кивнул и поцеловал его пальцы. Зимнему Солдату было не привыкать к криосну. Снаружи прошло время. Ваканда чуть не потеряла своего короля, мир то и дело сотрясали все новые и новые глобальные угрозы. Но маленькая веселая принцесса, взявшая над ним опеку, будто над больной бродячей собакой, четко соблюдала все условия договора. Спустя какое-то время его благополучно разморозили, научили полусотне слов на местном диалекте, элементарным правилам приличия и отправили на поправку в пустынную и совершенно дикую сельскую местность, где до сих пор универсальным орудием и оружием служила палка-копалка, а лучшим другом человека считалась коза. Солдату выдали глинобитную хижину без двери, шерстяное одеяло для сна и шерстяное одеяло, чтобы прикрыть себя, и оставили его в компании местных коз и детей постигать свое я и наслаждаться близостью к природе и относительной свободой перемещений и распорядка дня. Солдат не роптал. Если не считать бытовых трудностей, при любом раскладе неизбежных для человека с одной рукой в условиях без электричества и центрального водоснабжения, в остальном ему даже отчасти понравилось жить под протекторатом его Величества. Его никто не боялся, к нему никто не доматывался, от него ничего не ждали. О нем никто ничего не знал и не стремился узнать. Но и совсем в одиночестве благодаря детям, козам и веселой принцессе он себя не ощущал. А еще у него был браслет из больших черных бусин, с помощью которого с ним иногда связывался мотавшийся по всем континентам со своими супертайными миссиями Номад Стив. Немного запустивший себя, и от этого в глазах Солдата ставший красивым почти до одури. Солдат слушал его хриплый низкий голос лежа в темноте под шерстяным одеялом, изнывая от желания подрочить, но не в силах убрать запястье с браслетом от губ. – Я приеду, как только смогу, – обещал Стив, и Солдат стонал и просил: – Да, пожалуйста, приезжай скорее. Без Стива было одиноко в совсем другом плане. В чертовой вакандской глубинке не было бутылок вообще. Только чертовы кувшины с круглыми ручками на горловине, а на такое Солдат не был согласен вообще и в принципе. У него даже была мысль освоить гончарное дело и попытаться смастерить себе глиняный дилдо самостоятельно, но, по счастью, вопрос решился до того, как он опозорился, напросившись использовать гончарный круг в подобных целях. Потому что Стив сдержал слово и все же прилетел. Почти две недели они не замечали ничего вокруг, ухнув друг в друга. Это был будто бы их медовый месяц: они трахались на поле и в озере, на колких одеялах и прямо на полу, в траве и на песке. Им было наплевать, кто их видит, и что о них думают. Они видели только друг друга и насмотреться не могли. – Ты прямо как с иконы, с картины, – жадно шептал Стив, выцеловывая Баки шею и убирая с нее волосы. – Я себя святотатцем чувствую. Черт, глаза болят, какой ты красивый. Ты мой личный святой. Ты мой Баки Вакандский. Дай мне причаститься твоим телом еще, любовь моя. – Да, да, бери. Приходи – тебе ни в чем не будет отказа, только люби меня, – не задумываясь, что говорит, шептал Солдат, плавясь кожей и мышцами от каждой его ласки, упоительно пылая внутри, там где Стив наполнял его, как никто другой. – Я дам тебе убежище и дам утешение. Я утолю твои печали… мне, родной, мне ничего для тебя не жалко. Все мое твое. И весь я твой. Только твой. Они горели друг другом, сплетаясь телами и бесконечно сшибаясь бедрами. Вылизывали и целовали друг друга, ласкали или трахались с отчаянной жадностью, будто у них было все время мира и беспощадная судьба не висела дамокловым мечом над их головами. После они лежали рядом, все липкие от потеков спермы, и уже немного замерзшие, но все еще слишком счастливые и расслабленные, чтобы что-то с этим делать. – Я привез тебе кое-что, – многообещающе начал Стив. – Чтобы мы могли отпраздновать нашу встречу. И вообще все отпраздновать.... Вид пяти солидных бутылок разных видов вина из ЮАР, вызвал у Солдата такую бурю эмоций, что он не сразу нашелся, что сказать. Да в сущности, и не нашелся даже. Вкус и бутылки южно-африканских Шардоне и Шираз из «Ущелья торговцев» ему понравились. У них были длинные узкие горлышки с четко обозначенным переходом к широкой части, служившим стопором. «Великие ожидания», несмотря на претенциозное название, доставили меньше удовольствия. Само розовое вино показалось почти безвкусным, как слегка кисловатая вода, к тому же горлышко бутылки расширялось почти конусообразно, и Солдат самую малость труханул, чтобы Стив, заигравшись, случайно не втолкнул ее ему в живот до половины или еще похуже. Впрочем, Стив, похоже, ощутил его страх и заранее показал, что держит горлышко бутылки в кольце из двух пальцев у основания, так что не даст проскользнуть глубже этого места. Солдат немного успокоился и благодарно целовал Стиву вторую руку, пока Стив трахал его и этой бутылкой. Когда Номад Стив уехал, оставив Баки, разъебанного в хлам, с разбежавшимися козами и с пятью пустыми бутылками, то не успел тот даже задуматься о том, что теперь делать, как местные дети согнали обратно его тупых коз, женщины подоили их и принесли ему творожных лепешек и другой нехитрой крестьянской снеди. А помимо прочего большую корзинку с разной длины и ширины приспособлениями, вид и форма которых не оставляли вопросов. Оставив ее возле промятой лежанки, они улыбались и радостно кивали, а потом поощрительно гладили Солдата по руке и смеялись, пока он, красный от стыда словно рак, пытался вспомнить подходящие слова благодарности и не провалиться сквозь землю. Использовать большинство подарков он, впрочем, так и не рискнул. Они выглядели хоть и чистыми, но, похоже, сменившими уже десяток хозяев и хозяек, и даже при своей неспособности подхватить что либо половым путем, Солдат не был до конца уверен в том, что чувствует по этому поводу. На его счастье среди игрушек отыскался и сравнительно небольшой глиняный дилдо, который он прокалил в костре перед использованием, и после часто сжимал в себе, общаясь со Стивом посредством браслета. Стив прилетал еще несколько раз и, повеселившись над его ведром дилдаков, все-таки привез ему нормальный силиконовый вибратор с запасом батареек и смазкой. С ним они тоже поиграли в свое удовольствие, чередуя с бутылками пива и вина, в зависимости от того, что привозил ему на этот раз Стив. А потом в один прекрасный день приехал король-кот Т’Чалла, его слуги открыли перед Солдатом ящик, в котором оказалась новая афро-бионика и его относительно простая и счастливая жизнь в Африке подошла к концу. Как, казалось бы, и вся его жизнь.