Глава 7.
10 марта 2021 г., 20:14
Когда она проходила мимо него, в нос ударил аромат роз с легкой примесью сырости, скорее всего из–за сильного дождя на улице. Шото был знаком этот запах, который вызвал прилив воспоминаний, напоминая ему, насколько пустым был прошедший год без нее.
– П–прости... – Ее слова эхом отозвались в его ушах, когда она пробежала мимо него. Он не понял, почему она извинилась, ведь было совершенно не за что.
Он сглотнул, застыв на месте.
– Она ненавидит меня, – сказал он вслух, не сдержавшись.
– Ч–что?! – Мидория обернулся чтобы посмотреть на Шото.
Признаться, он этого заслуживал.
– …ничего, – сказал он, садясь за стол. Каждая толика его существа хотела бежать за ней, поймать ее за дверью. Он бы поймал ее, прижал бы к себе и извинялся за то, что оставил ее одну на целый год… Целый проклятый год. После этого она никогда не примет его обратно.
– Прости, Тодороки–кун, – сказал Мидория, садясь рядом с ним. – Я не знал... Обычно она не приходит на встречи с нами.
– Это моя вина, – сказала Кьёка. – Это я заставила ее покинуть свою квартиру. Я должна была предупредить.
Естественно, Шото было неприятно это слышать. Это из–за него она ушла? Разве она не пришла сюда ради Кьёки и других?
Шото сам почти не выходил из своей квартиры, если только не по работе или Мидория не заходил и не заставлял его выйти. Прошлый год был адом, и казалось, что Момо была везде, но только не с ним. Он видел ее по телевизору, на рекламных щитах, слышал о ней от Каминари, когда проводил с ними время. От этого шрам на его запястье горел, а сердце болело. Его не покидала мысль о том, что он совершил ошибку. Ее последние слова преследовали его всякий раз, когда он видел ее лицо. Перед сном, как только он закрывал глаза, ее слова эхом разносились среди голых стен.
«Знаешь, я... Я никогда не зацикливалась... на...»
«Извини, что...что зря потратила твое время.»
Она никогда не думала о соулмейтах, как и он. Но идея, что он является препятствием не ее пути к счастливой жизни с тем, кто действительно достоин ее, с кем она могла бы быть счастлива, разъедала его сердце. Шото никогда не будет идеальным для нее. Он может быть героем номер один хоть дважды, но все равно этого недостаточно, чтобы быть с ней и защищать ее сердце.
Эти мысли мучили его весь последний год. Как бы он ни старался, он не мог ее отпустить, и все же отпустил. Это было его самым большим сожалением.
Он не мог заставить себя заговорить с ней. Зачем ей прощать его за то, что он полностью разрушил их отношения, которыми они оба так дорожили? Редко, когда он мог позволить себе быть настолько близким с кем–то, чувствовать такую сильную связь.
Он все испортил. За идею, которую он ненавидел сейчас больше, чем когда–либо.
– Она не ненавидит тебя, – голос Джиро вонзился в его сознание, и глаза Шото встретились с ее глазами.
– Что, прости?
– Момо не ненавидит тебя, вопреки тому, что ты думаешь. А вот я – да, – честно сказала она.
Глаза Шото расширились:
– П–прости?
– Не понимаю, зачем ты извиняешься передо мной, – фыркнула та. – Это она страдала в течение прошлого года. Не хочу это озвучивать, но ты, наверное, понимаешь, что в этом есть твоя вина.
Сердце Шото стало тяжелее. Момо страдала. Он оттолкнул ее, чтобы сделать ее счастливой, а она была несчастна. Он сделал ее несчастной.
За последний год он временами представлял, как Момо была уже с кем–то – ее истинной родственной душой, как она выглядела довольной и полной счастья, которого она так заслуживает. Счастье, как он чувствовал, он никогда не сможет ей подарить.
Но вместо этого они оба провели год врозь, избегая друг друга и испытывая боль.
– Тодороки–кун?
– А? – Он повернулся к Мидории, его зеленые глаза расширились и были полны беспокойства.
– Я спросил, в порядке ли ты.
– Я...
Это был риторический вопрос. На самом деле, всем было ясно, что он был не в порядке. В глубине души он знал это, и, глядя на беспокойство в лицах Мидории и Ииды, казалось, они тоже это знали.
– Тодороки–кун, – Мидория прикусил губу, – мне очень жаль, если это я лезу не в свое дело, но я действительно не понимаю, почему вы расстались с Яойрозу.
– Потому что им нужно было сосредоточиться на том, что было важно, – усмехнулась Джиро, закатывая глаза. – Или, по крайней мере, это дерьмовое оправдание, которое он ей отвесил.
Он посмотрел вниз. Джиро имела полное право злиться на него. На самом деле, он был немного удивлен, что она так и не позвала его раньше. Он предположил, что они мало разговаривали, он видел Каминари гораздо чаще, чем ее.
– Это правда? – спросил Мидория.
– Мы... – начал он, переводя взгляд на свое запястье.
– Если ты скажешь что–нибудь о том, что не являешься ее соулмейтом, я назову это чушью.
– Ну Кьёка! – Каминари ахнул и накрыл ее руку своей, не желая, чтобы она устраивала сцену в баре, у всех на глазах.
– Нет. Яомомо неоднократно говорила, что она думает о суженых, и все мы знаем о Шото «Я не верю в соулмейтов» Тодороки, так что, если именно поэтому, тогда я не знаю, о чем, черт возьми, он думал, – отрезала Джиро.
– А... – прошептал Шото. Джиро не ошибалась. Он не знал, о чем, черт возьми, думал, когда принимал это решение... особенно когда услышал о том, какой несчастной она была.
Возможно, именно поэтому он большую часть года избегал ее и старался ничего о ней слышать. Он не хотел знать, счастлива ли она, и не хотел знать, сделал ли он ее такой невероятно несчастной.
Как ужасно с его стороны. Как эгоистично.
– Тодороки–кун, – снова заговорил Мидория. – Раз уж мы заговорили об этом. Я действительно думаю, что тебе было очень плохо без Яойрозу. Вы двое были так счастливы вместе, и в прошлом году вы казались...закрытее, чем обычно.
– Это о чем–то ему говорит! – Каминари засмеялся, размахивая рукой.
– Я не знаю, почему ты сделал то, что сделал, но...
Шото встал, стягивая пальто со спинки стула:
– Я выхожу.
– Тодо…
– Нет, – сказал он, перебивая друга. Каким–то образом именно Мидория всегда заставлял его осознавать, насколько он глуп в отношении тех или иных вещей. – Я пойду за ней.
– Наконец–то, – выдохнула Джиро. – Мне было интересно, как долго они собираются продолжать избегать друг друга.
– О! Хорошо! Вперед! – Мидория расплылся в улыбке, Шото выпорхнул в дождь.
Странно, но дождь был как нельзя кстати. Даже годы спустя Шото никогда не забудет тот случай, когда он увидел, как Момо сидит одна на качелях, а дождь пропитывает ее одежду и волосы.
Может быть, именно в этот момент он понял, что хочет узнать ее... по–настоящему узнать ее.
Он взглянул на свое запястье. Как он мог позволить такой глупости диктовать ему чувства? Он вспомнил, как она провела пальцами по шраму, сказав, что он красивый. Это она была красивой, доброй, любящей, а он от нее отказался.
Откровенно говоря, ему повезет, если она хотя бы заговорит с ним. Он бросился к ее квартире, он молился, чтобы она впустила его внутрь.
Как он мог быть таким невероятно глупым?
Однако его сердце замерло, когда он пробегал мимо парка и увидел ее сидящей на качелях. Ее длинные волосы были распущены, закрывая лицо, а зонтик лежал на земле. Она, наверное, мерзла, ее свитер промок, и туфли насквозь промокли. Фактически, он мог видеть, как ее ручки, сжимающие цепи качелей, дрожали, все ее тело дрожало. Она плакала?
Дождь хлынул с новой силой, гул воды был достаточно громким, эхом разносясь по маленькому парку.
Имел ли он право подойти к ней?
Но он не мог уже остановиться, ноги сами несли его и тело медленно приближалось к ней, в руках был зонтик, чтобы прикрыть ее голову.
– Ты же заболеешь, Яойрозу–сан, – прошептал он, повторяя слова, которые он сказал ей много лет назад.
Ее темные глаза тут же поднялись, чтобы посмотреть на него. Слезы катились по ее щекам, смешанные с каплями воды, падающими с неба.
– Шо... То–Тодороки–кун, – выдохнула она, ловя себя на том, что произнесла его имя.
Он сглотнул, глядя на нее.
– Я...
– Почему ты...
Он смотрел в ее темные глаза, в них мерцало замешательство. Ее щеки покраснели, темные волосы полностью промокли, прилипли к щекам и лбу. Даже такой она была потрясающа, даже сейчас, после всего этого времени, у него перехватило дыхание.
– Я люблю тебя, – прошептал он. Год не изменил этого. Нисколько. Слова, которые эхом отозвались в его сердце, которое так отчаянно пыталось вырваться наружу, наконец соскользнули с его губ.
– ...Что? – выдохнула она, дождь поглотил сказанные им слова.
– Я люблю тебя, – повторил он, выпуская зонтик из рук. Он приложил пальцы к ее щекам, глядя на нее сверху вниз, когда говорил это. Ее кожа была ледяной, но такой гладкой. – Я должен был сказать это год назад... но я... – он замолчал.
Слезы навернулись ей на глаза, и она встала, обхватила пальцами его руки и прижала их к щекам.
– Тогда почему... почему ты не поверил мне, когда я сказала, что мне все равно, если... – прошептала она.
– Я не знаю. Я идиот? – он тихо усмехнулся, позволяя мокрым от дождя волосам прилипнуть к его лбу. – Я не заслуживаю касаться тебя... – выдохнул он. – Я не заслуживаю того, чтобы говорить тебе эти слова... Я заставил тебя страдать…
– Пожалуйста, не говори так, – вздохнула она. – Это все, что я хотела слышать за последний год, не лишай меня этого.
Она задрожала в его руках, и он осторожно нагрел свою левую ладонь. Момо тихо замурлыкала, прикрывая глаза в неге, а ее голова склонилась к его прикосновениям.
– Я так скучал по тебе... Так сильно скучал, – сказал он.
– Я скучала по тебе больше, – прошептала она. – До этого момента я не понимала, на сколько сильно. Ты всегда говорил, что не веришь в соулмейтов, и я говорила, что мне все равно, и все же…
– Я не мог…избавиться от ощущения, что у тебя может быть шанс стать еще счастливее с кем–то, кроме меня, – наконец признался он.
Она ахнула, ее глаза расширились.
– Шото... – мягко сказала она, и его имя так мило звучало у нее на губах. Он скучал по этому гораздо больше, чем думал. Он хотел слышать, как она произносит его имя каждый день, каждое утро, когда он просыпается, каждую ночь перед сном. – Я всегда была счастлива с тобой. Я никогда не думала о какой–то другой возможности.
– Я... я знаю... я был таким... дураком, – выпалил он.
– Я люблю тебя, – выдохнула она. – Я любила тебя на протяжении этого года и ненавидела то, что не могу тебе это сказать.
Она наклонилась к нему и прикоснулась к его губам, дождь омывал их лица. Он крепко обхватил ее, прижимая ее мокрое тело к себе, не заботясь о погоде. Он мог бы стоять под дождем вечно, если бы это означало целовать Момо.
– Мне очень жаль, – прошептал он, прислонившись лбом к ее лбу. – Не думаю, что когда-нибудь смогу сполна извиниться.
– Все в порядке... – сказала она. – У тебя есть целая жизнь, чтобы возместить мне моральный ущерб.
– Полагаю, это правда, – пробормотал он.
– Я просто... Пожалуйста, пойми, меня никогда не волновало...это, – прошептала она, подняв запястье, она указала на маленький браслет, все еще закрывающий ее отметину.
Шото протянул руку и нежно обвил пальцами ее запястье, притянув ее руку к своим губам.
– Я знаю, отныне меня это тоже не волнует. Но почему ты... постоянно прикасаешься к нему? – сказал он, проводя большим пальцем по драгоценности.
Момо вздрогнула, ее пальцы сжались в ладони. Она осторожно отдернула руку и сунула палец под браслет.
– Моя метка какая-то странная.
– Странная? Если не хочешь показывать, ничего страшного.
– Я–я знаю... но, может быть, после всего этого времени мне следует объясниться, – сказала она, прижимая палец к застежке и расстегивая браслет, смотря ему в глаза. На ее запястье был крошечный ряд роз, они мерцали на фоне дождя, капли воды скатывались с ее отметины.
Он нахмурился, глядя на метку перед собой.
– Это прекрасно, но...
– Она на тыльной стороне, – выдохнула она и медленно повернула руку, обнажая голое запястье. Обычно люди носили свои отметины снизу на запястье. Знак появлялся наверху только тогда, когда человек уже переспал со своим соулмейтом, так почему же ее метка была расположена вверху, а не внизу?
Она закусила губу.
– Так было всегда. Мы с родителями пытались понять, почему, но не нашли объяснения. Это случается очень редко... Сначала мы думали, что это потому, что я была продуктом двух людей, которые не были родственными душами, но есть и другие такие, и у всех у них были нормальные отметины, – прошептала она. – В средней школе мой браслет соскользнул, и другая девчонка назвала меня шлюхой, сказав, что я, должно быть, уже спала со своей второй половинкой. Даже когда я показала им внутреннюю часть своего запястья, полностью обнаженную, они продолжали смеяться надо мной. Вот почему я нервничаю и почему... почему я, – она сглотнула, опустив голову. – Я должна была сказать тебе раньше, может, тогда мы бы не...
Шото быстро покачал головой.
– Нет, все это - моя ошибка. Я не должен был оставлять тебя, – сказал он, поднося ее запястье к своим губам и целуя красные цветы. — Это прекрасно...но...я думаю, мы оба решили, что это не имеет значения. Это, – сказал он, проводя большим пальцем по ее отметине, – никогда не будет иметь для меня никакого значения. Я люблю тебя, не зависимо от того, где и какова твоя отметка.
Она улыбнулась, дождь стекал по ее щекам, смешиваясь со слезами из ее темных глаз.
– И мне все равно, – сказала она. – Я тоже тебя люблю и... Шото, я хочу быть с тобой... больше всего на свете.
Она потянулась к его руке, расстегивая браслет.
На этот раз он не вздрогнул. Он знал, что она это видела. Он знал, что ей все равно.
– И неважно, какой была твоя отметина... неважно, что это значит для нас, я всегда буду любить тебя, – сказала она и прижала его запястье к своим губам, целуя его покрытую шрамами кожу.
Он держал ее в руках, все еще стоя под дождем, и он знал, что на этот раз он никогда не отпустит ее.
