После бури идет штиль

– Джордж, твоя очередь! – объявила Лэсли и скормила Фреду с руки очередную шоколадную лягушку. Сегодня исполнилось ровно четыре года, как эта странная дружба зародилась. Ровно три года, как Макгонагалл поседела до последнего волоса от сумасшедших выходок этой троицы. И ровно два года, как Лэсли окончательно похолодела к Гарри. – Хм, – Джордж потянулся и лениво произнес: – Фред, правда или действие? – Действие, – ответил тот. Его голова лежала на коленях подруги, которая бесцеремонно поставила на нее локоть. – Подними свою ленивую задницу и спляши мне что-нибудь. Фред вздохнул и нехотя поднялся. Уперев руки в бока, он спросил: – Что ты от меня хочешь? – Хочу-у-у... – протянул Джордж. – А давай народный? – предложила Лэсли. Ее глаза смеялись. – А давай! – согласился тот и сказал уже Фреду: – Давай, гуськом, вприсядку, пока колени не отвалятся. Вытворяя полную чушь, из-за которой ведущие эстрадные артисты схватились бы за голову, Фред нарочито вразвалку начал выплясывать. Лэсли смеялась, как ума лишенная. Фред отвесил глубокий поклон в ноги, стукнувшись носом в колени, и вернулся на свое место. – Смотри, аж раскраснелся, – Лэсли потрепала его по щеке. Она встала, постелила одеяло к краю Астрономической башни и села, свесив ноги вниз. Сумерки только начали разгораться. Ранние мелкие звезды холодно мерцали на малиновом небе, которое перетянули жемчужно-серые тонюсенькие облака. Лето переживало свой декаданс. Сентябрь был жаркий, почти как июль, и сейчас угасающий октябрь радовал теплыми вечерами. Поэтому Лэсли и выбрала этот день, чтобы, сбегая от Амбридж, отметить такую дату и потусить с друзьями, объедаясь вкусняшками. От Амбридж оказалось довольно легко скрыться, но и то, наверное, потому, что она не особо хотела их найти. Хотя они втроем представляли ее самую больную и неуправляемую мозоль. А они и не хотели терять такой авторитет. К девушке подполз сначала Джордж, потом Фред. – Тебе не холодно? – поинтересовался Джордж, подбородком указав на ее голые ноги в одних только свободных шортах, коротких носках и кроссовках. – Не-а, – покачала головой она. – Ты часом не забыл, что она с коротким рукавом на улицу в минус десять может запросто выйти, а летом на жаре ходить в черных кроссовках или калошах? – скептически отозвался Фред. – Да ну тебя, – хихикнула Лэсли, шутливо отталкивая рукой его голову. Потом она посмотрела сначала на Джорджа, потом на Фреда, обняла их за плечи и спросила: – Вот что я буду без вас делать, а? – Снимать штаны и бегать, – заявил Джордж. – Да ладно, все-то лишь два года. Да даже не два, ты только свистни, мы тебя отсюда мигом вытащим. – А ты за это время остепенишься, станешь леди и помиришься с Гарри, – подхватил Фред. – Мы и не ссорились, – буркнула она. – А леди я не стану, не надейся. – Станешь. Не все ж тебе по деревьям лазать, – сказал Джордж. – У тебя вообще есть юбка? – спросил Фред. – Мне иногда кажется, что Гарри даже больше леди, чем ты. – Есть у меня все, – ответила Лэсли. – Просто я ее редко ношу. – Почти никогда, – подправил Джордж. – Нет, неправда! Вы меня у тети Петуньи на клумбе не видели. Вы будете шокированы, но я тогда вообще в сарафане. – Ой, эту твою тетю надо родительских прав лишить, – нахмурился Джордж. – Да ладно тебе, я всего лишь глажу, мою пол с посудой и полю клумбу, – отмахнулась она. – Гарику даже больше достается. – Она горько усмехнулась. – Он меня, наверное, ненавидит. – Тебе только кажется, – заверил ее Джордж. – Да, он все время интересуется, не взорвала ли ты туалеты, – добавил Фред. Лэсли хмыкнула. Через шесть дней исполнится четырнадцать лет, как Лили, несравненная, храбрая Лили, принесла себя в жертву Волан-де-Морту, оставив после себя годовалых двойняшек, Гарри и Лэсли. До прихода катастрофы она успела спрятать дочь и уже схватила сына на руки, как разыгралась вся драма. С тех пор Гарри стал Избранным, а его сестра – просто Лэсли. Однако чем дольше она жила, тем более понимала, что и слава Богу, и фиг с ней, с этой избранностью. В тот день Петунье свалились на голову еще два ребенка. Теперь она вместе с Верноном воспитывала троих, и все – погодки. Дадли был незыблемым авторитетом и магнитом материнской любви. Лэсли скоро поняла, что особого расположения она не получит, поэтому играла по правилу «и нашим и вашим». Она легко могла подлизаться к тете, что-то вымолить даже для Гарри, была легка и невероятно кротка в общении. Петунья не особо налегала на нее: она все-таки девочка и вроде довольно послушная! Но чисто из вредности заставляла ее работать по дому. Гарри доставалось больше всех. Лэсли всегда старалась поддерживать и помогать брату. Они почти всегда были вместе, когда были маленькие. Но Хогвартс разбил всю идиллию: Гарри нашел Гермиону и Рона и с головой ушел в разгадки тайн. Чем больше его засасывало, тем больше он скрывал от сестры. Вскоре она осталась совсем одна. В школе они ограничивались короткими кивками и неловкими вопросами о том, как вообще идут дела? Она страдала. Но одиночество долго не продлилось: когда летом после первого курса Рон и близнецы прилетели спасать двойняшек, которые успели порядочно наломать дров, она познакомилась с близнецами. Оставшееся лето она приглядывалась к ним; поняв, что из них можно сделать потрясающих друзей и телохранителей, уже в школе она начала налаживать контакт. Они быстро сблизились, и близнецы испортили девочку: теперь если и говорили, что там-то что-то грохнулось, сломалось, взорвалось, то Макгонагалл восклицала: «Опять эти трое!». Лэсли уже приравнивали к близнецам, эту троицу называли «Мистеры и Мисс Уизли». А она лишь смеялась. – Вы же возьмете меня к себе в магазин? – с надеждой спросила Лэсли. – Возьмем, куда ж мы денемся, – сказал Фред с видом высшего смирения. – Какие же у вас все-таки восхитительные веснушки, – в который раз сказала она. При любом удобном случае она вспоминала это. Она отклонила корпус назад, оперлась на руки и внимательно вгляделась в лица друзей. Джордж согнул одну ногу в колене и положил на нее локоть, разглядывая изумрудные горы вдалеке. Фред болтал ногами над пропастью, сложив руки в замок. Он не любовался природой, как его брат, просто смотрел в одну точку на небе и о чем-то глубоко задумался. Как эти толпы жалких людишек вообще могут говорить, что они одинаковые? Лэсли никогда этого не понимала. У Джорджа более круглое лицо, чем у Фреда. У Фреда была едва заметная милая родинка за ухом, у Джорджа ее не было. Они различались даже характерами. Комизма у них хоть отбавляй, это верно. Но Джордж был более мечтательный, более нежный. Он трепетно обходился с Лэсли, как если бы она была его горячо любимой сестрой или девушкой. С ним было хорошо молчать, делиться чем-то волнующим, тихонько плакать. Фред же – заядлый реалист. Лэсли иногда казалось, что других слов, кроме подколов, он или не знает, или не умеет сказать. От него просто так не дождешься ласкового слова, его поистине дьявольская ухмылка часто бесила Лэсли. Он называл ее или «малая», или «насмешница», среднего было не дано. Вот с ним можно спорить до разбиения посуды и метаться в истерике, пока не задохнешься. Но, несмотря на все это, Лэсли чувствовала, что он к ней привязался. Если бы ему – да вообще им обоим – что-то не понравилось в человеке, они бы сразу ушли по-английски. Или, в крайнем случае, забросали бы навозными бомбами, у них разговор короткий. Только они одни знали, почему она рассталась Кормаком Маклаггеном, сколько у нее было нервных срывов, почему она не появлялась на занятиях два дня на прошлой неделе и что она вообще тогда делала. Только она одна знала об их планах насчет собственного магазинчика и видела оборотную сторону их вечного веселья. И из каких только передряг они не вытаскивали друг друга… Сегодня исполнилось четыре года с начала. Если быть честными, то пять часов назад была ровная дата. Лэсли не знала, зачем тогда ей, двенадцатилетней девчушке, понадобилось запоминать часы и минуты того момента, как Фред и Джордж прогнали дразнившего ее слизеринца со словами: «Иди ты в п****! Вот откуда пришел в этот мир, туда и иди!» Не знала она, будут ли в ее жизни еще люди, с которыми она так же будет считать минуты вместе проведенного времени. Вечерняя тьма быстро утопила солнце и свет за холмами, освободив место луне, – осень все-таки! Близнецы так и сидели, не шелохнувшись, и Лэсли спокойно могла рассмотреть их лица. На бледных лицах, свойственных всем рыжим людям, разлилось призрачное, светлейшего королевского голубого цвета сияние. Их веснушки едва обозначились темными пятнышками, тень от длинных носов падала на верхнюю губу. Волны небывалой нежности захлестнули существо девушки; ей захотелось расцеловать эти веснушки. Она чувствовала себя воплощением женственности и грации, хоть и сидела на полу в миллиметре от пропасти в кроссовках, шортах и футболке, на размер большей, чем она обычно носила. Небо рассекла звезда с длинным контрастным хвостом. С детской наивностью Лэсли заверещала: – Смотрите, смотрите, звезда падает! Быстрей загадывайте желание! Близнецы встрепенулись и выпрямились, довольно тесно зажав подругу между друг другом. Лэсли сама приосанилась, поерзала на месте и быстро-быстро начала думать, что же ей загадать. Конечно же, несчастная звездочка не могла исполнить ее желания, она и сама это понимала… Но всегда вид звездного неба, созвездий, просто одиноко мерцающей звезды повергал ее в неописуемый, бурный восторг. Она зажмурила глаза… Улыбка отказывалась подчиняться мозгу и то и дело растягивала губы девушки. В животе вдруг резко стало пусто, но это была приятная, сладостная пустота. Лэсли взяла друзей за руки и крепко сжала. Ее пальцы переплелись с длинными пальцами Джорджа; Фред так же крепко сжимал ее ладонь с покровительски-дерзкой отеческой уверенностью в своей широкой, теплой руке. Он и не заметил, как начал поглаживать большим пальцем нежную кожу подруги. Тот мед внутри разлился по всему телу. Просто космическое чувство легкости достигло своего апогея. Она желала лишь одного: чтобы минуты не ускользали, чтобы время остановилось. Чтобы все так и осталось – только небо, звезды, космос и три головы под стать Георгиевской ленточке. Чтобы они трое не кончались. Чтобы они были вечны. Джордж разглядывал ее лицо. Если бы она могла, она бы тотчас унеслась в черную бесконечность космической пустоты. По-детски широко раскрытые глаза до боли родного болотного цвета только и бороздили небесное море, не кричаще-изумрудного, как у Гарри, а приятнейшего болотного. Черные как смоль, прямые волосы были собраны в пучок из разряда «на скорую руку», две прядки, специально оставленные, обрамляли ее лицо… Наверное, самое открытое, излучающее все лучшие качества, которыми природа могла только одарить женщину, лицо. Он поднял глаза на брата. Еще никогда он не замечал за ним такого томного и трепетного выражения, с которым тот глядел на Лэсли, самым осторожным образом поглаживая ее руку. Улыбка изогнула его губы, но то была уже не прежняя издевательская усмешка. Фред поймал взгляд брата, в котором прочитал решительно все, о чем думал сам. Где-то кольнуло в области груди. Тут Лэсли вздрогнула и завертела головой, они едва успели отвести глаза. Она потянулась и произнесла: – Ну что, пойдемте? Мне кажется, мы хорошо провели этот вечер. – Да, пойдемте, – согласился Фред. – Пока эта Жаба Клава не пришла… Только он сказал это, как со стороны лестницы раздался визжащий голосок: – Ах, вы опять здесь? Троица вздрогнула и резко повернулась на месте. На площадке стояла Амбридж. Она еле переводила дыхание, как будто бежала сюда. Лэсли глянула на Фреда. Он заметил это и едва тронул ее руку. Лэсли стало немного легче. – Вы не понимаете по-английски? – спросила инспектор. – Отлично… Марш в башню! Я наведу между вами порядок! Схватив свои припасы, Фред, Джордж и Лэсли бросились вон в гриффиндорскую гостиную.