Счастье

      «Неужели всё это происходит со мной?» Эта мысль в голове Римуса Люпина с каждым днём становится всё более навязчивой и кажется всё более невероятной. Он — оборотень, монстр, который с лёгкостью может причинить вред любому, кто окажется рядом не в то время; вокруг него — мир, стоящий на грани вооружённого противостояния между волшебниками, которое ни в коем случае не обойдётся без жертв; каждый день — борьба за жизнь и сотни попыток спрятаться, не выдать себя и защитить дорогих сердцу людей. Всё это уже входит в привычку, а надежда на то, что это скоро закончится и ближайшее будущее непременно будет светлым, изо дня в день пребывает в шатком, нестабильном положении, то угасая, то снова разгораясь с ещё большей силой. И во всём этом мрачном и неприветливом окружении он каким-то образом умудряется чувствовать себя до одури счастливым подростком. И это тоже кажется ему просто невероятным. Ночью сон долго не идёт, и Римус смотрит на ночное небо в прикрытое совсем не закрывающей свет хлипкой шторкой окно. Вид месяца, ненадолго вышедшего из-за туч, успокаивает и заставляет ненадолго забыться. Светлый серп ещё совсем тонкий, до полнолуния далеко… Он пытается мысленно прикинуть, сколько именно — последние дни уже слились в один, и Римус совсем забыл, когда последний раз смотрел в календарь. За что себя постоянно ругает, ведь теперь не только его жизнь и здоровье находятся в его руках. Вспоминая об этом, он отворачивается от окна и смотрит на мирно спящую рядом Тонкс — которая уже несколько месяцев как Люпин, но все вокруг продолжают по привычке звать её девичьей фамилией: попасть под горячую руку всё ещё не любящей своё звучное имя Нимфадоры не хочет никто. Только Римусу иногда позволяется назвать её полным именем, но он этим правом тоже не пользуется — тихое «Дора», иногда слетающее с его губ, вполне устраивает их обоих. Её волосы мягкие и прямо сейчас легко щекочут его руку, на которой лежит голова их владелицы. Сейчас они ярко-розовые, какими стали вновь тоже не так давно — а всего-то нужно было сказать пару слов, позволить быть рядом и… чувствовать. И с каждым днём Римусу всё больше начинает казаться, что следовало сделать это гораздо раньше. Его извечная объективность и желание защитить всех и каждого в первую очередь от себя, наверное, впервые сыграли против него самого… Розовые пряди падают ей на лицо, и Тонкс забавно морщит нос, когда стряхнуть их не выходит. Римус коротко улыбается и аккуратно, чтобы ненароком не разбудить её, заводит волосы ей за ухо. Розовый — очень странный, кажущийся совсем детским и неподходящим для мракоборца цвет. Но ей он нравится, и Римус вскоре ловит себя на мысли, что ему, в общем-то, тоже. Потому что розовый для неё — цвет счастья. И для него теперь тоже. Тонкс вдруг переворачивается на спину и медленно открывает голубые глаза. Затем лениво поворачивает голову в его сторону и внимательно, насколько это позволяет сонный взгляд, смотрит на Римуса. — Я тебя разбудил? — чуть виновато спрашивает он шёпотом, чтобы не рушить и без того едва не разрушенную атмосферу тихой ночи. В последние дни такого спокойствия они даже во сне порой не видят. — А ты снова не спишь всю ночь? — она отвечает вопросом на вопрос, гораздо громче, чем он сам, и задорно улыбается. Тишина и Нимфадора Тонкс — которая теперь Люпин, но никого это особо не волнует — вещи абсолютно несовместимые, Римус знает наверняка. Но он не против и в ответ лишь снова коротко улыбается. — Сон не идёт. — Да ну? А по тебе не скажешь, — тактичность — тоже не про неё. Говорить то, что думает, и не скрывать свои мысли — сама суть метаморфа, волосы которой с каждым словом становятся всё ярче и, кажется, даже светятся в темноте. — Уже который день ходишь с таким видом, словно только и ждёшь, как бы поспать в тишине и спокойствии. — Это не звучит как комплимент… Я ведь могу и обидеться, — Римус говорит без злости, но с умеренной строгостью, оставшейся со времён преподавания в Хогвартсе. А может, ещё со времён учёбы там — Джеймса и Сириуса он тоже иногда пытался по-доброму поучать, взывая к голосу разума, но почти всегда безрезультатно. — Обижайся, — Тонкс с детской непосредственностью кивает и снова широко улыбается. — Если ты тогда наконец-то спокойно уснёшь и перестанешь копаться в себе, я готова потерпеть. — С чего ты взяла, что я… — А ты умеешь делать что-то ещё, когда остаёшься один? Римус не отвечает и даже не пытается упрекнуть самым наглым образом недослушавшую его Тонкс. Потому что в чём-то она, возможно, права. Потому что не думать о том, что он может случайно, совсем неосознанно причинить кому-то вред, он не умеет. Не волноваться по этому поводу — тоже. Не проводить ночи в раздумьях о том, правильно ли он поступил, разделив эту ношу с Тонкс, — тоже. И она прекрасно понимает это, когда молчание затягивается. — Римус, посмотри на меня, — она рывком садится на постели и хмурит тонкие брови. Лишь когда он поворачивается, Тонкс продолжает: — А теперь сюда, — на её безымянном пальце блестит в тусклом свете месяца кольцо. — И вот сюда, — она подхватывает его ладонь, и перед глазами Римуса оказываются уже два обручальных кольца. Одно — на грубой, исполосованной шрамами мужской руке, другое — на нежной и аккуратной женской. А на фоне всего этого — раздражённое лицо Тонкс, волосы которой теперь ярко-красные, как и каждый раз, когда она с ним не соглашается. — Разве это недостаточное доказательство? — она снова говорит громко, совсем не заботясь о сохранении тишины в комнате. Не это ей сейчас важно. — Что тебе ещё нужно, чтобы наконец понять: ты такой же человек, как и все. Да, с особенностями и иногда даже с хвостом и острыми зубами, но разве это делает тебя хоть на каплю хуже? Да ты лучше многих не-оборотней, которых я знаю! — Я думал, мы уже перестали это обсуждать, — Римус в отличие от неё всё ещё не повышает голос и говорит достаточно тихо. Но в то же время достаточно громко, чтобы его услышали и глаза напротив потемнели — в самом прямом смысле. — А я буду говорить об этом! — понять, что Тонкс злится, можно было бы даже с закрытыми глазами. — Потому что отец моего ребёнка непроходимый упрямец, не желающий слушать никакие доводы! Повисшая после этой фразы тишина задерживается надолго. Тонкс смотрит на него с вызовом, а Римус может лишь непонимающе хлопать глазами, пытаясь осознать услышанное. Его мало волнуют упреки в его упрямстве — уже привык, проходили не один раз. А вот сказанное до этого… Нельзя сказать, что Римус детей не любит, ровно наоборот — иначе он бы ни за что не согласился в своё время преподавать в Хогвартсе. Но… Отец? Вот уж и в самом деле невообразимо. Учитывая, что даже женитьба пару месяцев назад казалась ему нереальной. — Ты ведь не серьёзно сейчас, да? — первое, что приходит в голову, — шутка. Потому что с Тонкс они непременно ассоциируются, хотя чувство юмора у неё достаточно своеобразное. — Очень даже серьёзно! Когда дело касается твоей «пушистости», ты становишься просто невыносим. — Я не про это, — теперь уже её глаза непонимающе округляются. Она пару мгновений смотрит на его сосредоточенное выражение лица, а потом осознание вдруг зажигается в голове как по заклинанию и с губ Тонкс слетает короткое восклицание: — А! Я разве не говорила? — её волосы мгновенно снова приобретают розовый оттенок, а глаза светлеют. Злость утихает, и Тонкс вновь небрежно откидывается на спину, попутно ударяясь локтем об изголовье кровати и сдавленно шикая на это. — Скоро в этом мире станет на одного человека с фамилией «Люпин» больше. Лёгкость, с которой она говорит это, заставляет Римуса окончательно растеряться, хотя раньше казалось, что это невозможно. Он долго смотрит на то, как Тонкс потирает ушибленный локоть, вполголоса бормоча проклятья своей неуклюжести, а потом вдруг неожиданно для самого себя заключает её в объятья. — Ты чего это? — Тонкс совсем не понимает этого порыва, но даже не думает отстраняться. Римус не отвечает и лишь неверяще смотрит поверх её плеча куда-то вдаль. Нет, он абсолютно точно чувствует себя счастливым подростком. Самым счастливым, раз на то пошло. Лучше, наверное, было лишь в тот день, когда он получил письмо из Хогвартса. Когда ему дали понять, что даже оборотень может быть наравне с обычными детьми. Эта мысль обухом ударяет по голове, и сердце срывается с места и летит в пропасть. В осунувшиеся черты лица вновь возвращаются взволнованность и тревога. Он медленно отодвигается и смотрит в широко распахнутые глаза Тонкс. — А что, если… — Тогда у него будет прекрасный отец, который поможет справиться со всем, — она понимает без слов, по одному лишь надтреснутому голосу. Потому что за проведённое вместе время уже очень хорошо знает, что может стать причиной такого настроения. — И мать, которая ни за что не позволит вам покусать друг друга, — задорно добавляет Тонкс, пытаясь разрядить атмосферу, но, видя, что ничего не выходит, уже серьёзнее добавляет: — Прошу, не переживай ещё и поэтому. Я не стану любить его меньше только из-за этого. В конце концов, справляться с оборотнями мне теперь приходится каждый день. Она улыбается, говоря это, и оставляет лёгкий поцелуй на небритой щеке мужа. А Римусу теперь ещё больше хочется верить, что всё и в самом деле будет хорошо.