К чему снятся треугольники?

      Чёрный ворон с голодухи клевал венок на скошенном деревянном кресте.       Этот деревянный крест был единственным, что осталось от лесорубского кладбища у подножья поместья Нортвест.       Срывая клювом засохшие лепестки, птица тут же их выплёвывала.       Лепестки один за другим подхватывал ветер, распыляя их по остаткам соседних могил.       После многих лет затяжных ливней, многие захоронения увязли в грязи и глине, а некоторые были потревожены потоками воды, что разнесли тела погибших по всему суходолу.       Эрозия город не щадила.       Осенние дожди притащили с гор не только сырое почвенное месиво, но и мутную ржавую воду, превратив долину в сплошные вязкие топи.       Смекнув, что здесь нечем поживиться, ворон расправил тёмное оперенье и взмыл в хмурое серое небо.       Он парил над яркими жёлто-красными кронами деревьев, над озером, что вышло из берегов, рассматривая глубинку Орегона с высоты птичьего полёта.       Город как на ладони отражался в его зорком глазе-бусинке, выискивавшем еду.       Может в этот момент птицу озарило осмысленностью, и та избавилась от оков естественных нужд, осмотревшись по сторонам.       Как бы ни было дождливо, тихоокеанский северо-запад США прекрасен. Изобилие нетронутых лесов, пенистых водопадов, неизведанных пиков заснеженных гор, живописных тенистых долин и забытых Богом поселений...       Неизведанная жемчужина Америки, имеющая все шансы превратиться в ловушку для туристов и золотую жилу для предприимчивых.       Есть надежда, что однажды кого-то заинтересует наклейка на бампере лесовоза с названием «Гравити Фолз» и кто-то найдёт место, которого нет на многих картах.       Кто-то потеряет там родню, кто-то найдёт. Кто-то проживёт в нём всю жизнь, кто-то проведёт лето.       Кто-то его уничтожит.       Засмотревшись на то, как клубится туман над выцветшими холмами, ворон со всей дури врезался в высокий рекламный баннер у магазина «Матрасы мистера Храпа», что пророчески гласил: «Цены настолько низкие, что мы обанкротимся!»       Птица обмякла и упала на тротуар прямо перед ногами человека с книгой.       Человек с перепугу притормозил и свесился над чёрным тельцем, обняв покрепче свое чтиво.       Внезапно упавшее с неба животное вырвало его из своих мыслей, к чему он был абсолютно не готов.       Ворон, в конце концов, подал признаки жизни, задёргав когтистой лапкой, продолжая неподвижно валяться на каменной плитке.       От души отлегло, и наткнувшийся на него человек обошёл невнимательного летуна, продолжив путь.       Промозглый воздух, всё ещё пронизанный свежестью утреннего дождя, начинал наполняться и другими запахами. В нос особенно бил аромат сосновой смолы и сухой прошлогодней листвы.       Промокшие опавшие листья под ногами не шелестели, огорчая итак подавленного внутреннего ребёнка.       И подавлен этот ребёнок был во всех смыслах.       Сонные горожане появлялись на улице небольшими, редкими кучками. С приходом осени, все стали ещё более унылыми, робкими и совершенно неприветливыми.       Их никогда не получалось расспросить о наболевшем, ведь стоило только подойти к местному и задать парочку вопросов о мистике, как тот начинал параноидально оглядываться по сторонам, бубня о нечисти.       Обычно, после просьбы говорить громче, этот местный убегал восвояси.       Так или иначе, всё было тщетно. Расспросы, гипотезы, записи...       В такую ненастную погоду хотелось одного — спокойствия.       Обычно это спокойствие он находил в одиночестве, среди книг.       Интровертам не нужны люди. По крайней мере, лишние люди...       Было ли ему одиноко?       Одному, среди леса, в пустом доме, в чужом штате на другом конце страны, где он не нашёл ни единой родственной души...       Он и сам не знал ответа на этот вопрос, хоть и позиционировал себя как всезнайку. Может он и зазубрил всю научную литературу от корки до корки, но самого себя так и не выучил.       А последние лет восемь он и вовсе видит в зеркале не себя... И он был готов отдать всё, чтобы зеркало отражало его самого, забыло все другие похожие лица.       Только вот в зеркале ли дело?       Трудоголик зашёл в кафе как можно тише, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.       Что если его проблемы именно в неправильном спокойствии? Что если все проблемы приносит одиночество?       Что если сесть за столик и улыбнуться милой официантке, а не сразу уткнуться в свою книгу?       Нет, в книгу он, конечно, уткнулся, но только после усталой улыбки, которую подарил девушке в розовой униформе.       На её реакцию он посмотреть не осмелился, снова отгородив себя от мира занятой книжкой.       За окном бывшего вагона поезда, превращенного в типичное американское кафе, было пасмурно.       Когда он вышел из той странной пещеры сегодня на рассвете, его окатило холодным дождём. Стоит ли говорить, что он промок до нитки, когда наконец-то добежал до дома?       Пришлось изменить себе и переодеться, что само по себе катастрофа, так как выбор вещей, не заляпанных какой-нибудь паранормальной слизью или гномьими слюнками, был не велик...       Пришлось надеть грязно-желтую рубашку, которую он носил ещё в старшей школе.       Она была прям-таки пропитана воспоминаниями, и надевать её на себя после стольких лет ощущалось чем-то...       Неправильным.       Холостяк нашёл другие более-менее чистые брюки и не пришлось дотрагиваться к новеньким джинсам-клёш, купленным на спор в университетские будни. И на этом большое спасибо.       Когда он надел их в первый раз и последний раз — споткнулся об собственную штанину и упал в фонтан, прямо при хорошеньких второкурсницах. Годы идут — обида остаётся.       Может и хорошо, что скоро конец столетья.       На каждом шагу шибко модные подростки на крышах расписных минивэнов и мягкие округлые шрифты...       А чего только стоит вкус свободы, солнечные летние деньки на оживленных музыкальных фестивалях и фотографии с теплым отливом, ограниченные количеством места на пленке, чтобы наслаждаться жизнью здесь и сейчас.       В моде солнечные очки на пол лица, рубашки на пуговицах, цветы в дулах пистолетов и полная, абсолютная беззаботность.       70-тые были дикими. Большую часть этих ярких и сумасшедших лет он, правда, просидел в глухой провинции, подальше от деморализации и культурных революций.       Нет, ничего против культурных революций он не имел, но в банду хиппи с самого начала вписаться не вышло, и ему от этого было жутко досадно.       В память от этой субкультуры у него остался только кислотный плакат с викторией и подписью «Мир! Сейчас же!».       Как жаль, что следующее столетье он в полной мере так и не застанет.       После ночного приключения с вещими пророчествами на наскальных рисунках хотелось расслабиться и почитать книгу.       Книгу, никак не связанную с аномалиями и даже наукой.       Необычный выбор, он и сам это признал, но ему было просто необходимо отвлечься. Изучение аномалий Гравити Фолз зашло в тупик, обеспечив ему эмоциональное выгорание на неопределённый промежуток времени.       И пока он всё ещё потушенная в своём же воске свеча, он почитает...       «Бродвейские мюзиклы 1940-ых»?       Очень... Интересный выбор, необычный... Откуда у него вообще взялась эта книга?       Что же, неважно, что читать. Важна атмосфера!       А какая книга, такая и атмосфера...       Но мир же не рухнет, если он почитает её в полупустом уютном кафе, а не дома, верно? Сейчас он закажет себе кофе, взбодрится, насладится покоем и тишино...       — Я как своими глазами увидел, так сразу понял, что это НЛО! Ну рассудите сами! — громко воскликнул мужчина, сидевший за столиком позади, — Это там летающая тарелка под землёй! Точно проделки инопланетян!       Насладиться покоем и тишиной и сосредоточиться на книге с такими соседями стало бы проблематично, но, благо, любопытному приезжему разговор за его спиной показался интересней сюжета «Хижины в небе».       НЛО как раз по его части...       — Это русские! — воскликнула писклявая женщина, сидящая рядом с крикливым мужчиной, положив руку на сердце, — Зуб даю, это техника для шпионажа!       — У Советского Союза нет таких технологий, — отрезал третий участник разговора, что был явно моложе своих собеседников, — Это китайцы! Вот о них нам мало что известно...       Дверь кафе снова скрипнула, пустив внутрь очередного посетителя.       Однако стоило ему уверенно пройтись по залу, и все сразу поняли, что это вовсе не обычный посетитель.       Такие люди в подобных местах не трапезничают. Уж тем более, с ружьем наготове.       Вместе с ним в столовую так же юркнул ручной лис, незамедлительно начав поиски жертвы.       — Русские это! — настаивала на своём женщина, — Не зря они отправили сюда своего шпиона!       — Что ещё за шпион?       — Ты не слышал? Тот подозрительный учёный из леса, конечно же! Все давно уже знают, что он шпион! Мне Кьютбайкер рассказала, что ей рассказал Месс, что ему кто-то рассказал, что его мать зовут Романофф! Да и у него на лице написано, что он коммуни...       Женщина осеклась, встретившись взглядом с тем самым учёным из леса, что постарался незаметно оглянуться на них через плечо, услышав сплетни о самом себе.       Тот сразу отвернулся, снова подняв к лицу свою ненаучную книжку, а компания за соседним столом продолжила шушукаться за его спиной. О чём они шептались, он уже не разобрал.       М-да, скоро новое десятилетие, а этот городок застрял в 50-тых... Дети всё ещё винят во всех проблемах марсиан, взрослые в каждом незнакомце видят члена КПСС, а атомной бомбы боятся все разом.       Какая странная эпоха, этот Атомный век...       Что же ты наделал, Ферми... Из-за твоего Чикаго Пайла-1 люди в захолустьях даже спустя тридцать лет боятся смотреть в небо.       Вошедший юный охотник, вполуха слушая разговоры горожан, заглядывал под столы и стулья и даже запрыгнул на барную стойку, аккуратно, но твёрдо пройдясь по ней, не задев ни одной чашки.       Чумазый мальчик с ружьем кого-то выглядывал, а его верный маленький лис — вынюхивал.       И ему можно было залазить на столы и заряжать ветхое охотничье ружьё прямо над кофеваркой, рассыпая порох в чьё-то кофе.       Он богат, его семья богата. А значит, он имеет право делать что хочет и когда захочет, беспрекословно. Остальным остаётся лишь наблюдать, вслушиваясь в цоканье каблуков его измазанных в бурой глине чёрных сапог.       — Я видел... Видел, она забежала сюда... — шептал богач себе под нос, с прищуром осматривая помещение.       Время от времени он поглядывал на странного нелюдимого жителя хижины в лесу, с которым ему уже доводилось встречаться и даже ругаться.       Может парнишка и был богатым испорченным ребёнком, но город свой любил и чужаков на дух не переносил.       — Звиняйте, — обратилась к одинокому учёному подошедшая официантка, побуждая опустить книгу, — Готовы сделать заказ?       Не то чтобы официантка с чрезмерным количеством голубых теней на веках была невероятной красоткой, но смутиться она его всё равно заставила...       Когда он там последний раз общался с живой женщиной? Нет, есть вопрос получше: когда он в принципе последний раз с кем-то общался?       Местная лесная фауна не в счёт.       — Да... Да, мне, пожалуйста, эспре...       Провозглашённый коммунист скривился, прикрыв рот рукой, словно ему внезапно стало очень плохо.       На деле, так и было.       Он почувствовал, как что-то небольшое залезло ему в штанину и укусило за ногу. Стало ещё и очень стыдно, как только он представил, насколько глупо выглядит его лицо со стороны. Со стороны ведь не видно укусившего и никто, кроме самого учёного, не знает, что это мелкое что-то поползло выше по штанине.       — Сэр, с Вами всё в порядке?       — В... Полном.       В порядке он, естественно, не был, но виду старался не подавать, нервно вертясь на диванчике, чтобы не усугублять итак неловкую ситуацию...       На что он надеялся? Что грызун сам вылезет?       Кофе ему налили быстро, но заказавший даже не успел проверить, есть ли в его чашке осадок пороха.       Животное добралось до кармана.       — Сдачи не надо, — выпалил он и, рывком достав из кармана пару долларов, пока их не сгрызли, подорвался с места.       На улице будет менее позорно вытряхивать белку из брюк, ударяя по ногам своей книжкой, чтобы помочь лесной твари быстрей найти выход.       И она действительно нашла.       Белка, выбравшись из левой штанины, убежала, забравшись на ближайшую сосну.       Следом из кафе выбежал и мальчик с ружьём, застав весьма забавную картину.       — Смотри, Хантер! — обратился он к лисе, — Наша добыча всё это время была у русского шпиона в штанах! Вот умора! — богатый ребёнок рассмеялся, показывая на покрасневшую жертву издевательств пальцем, словно рядом был ещё кто-то понимающий человеческую речь, чтобы разделить момент унижения старших.       Понятно. Теперь в кафе возвращаться вообще не вариант. Деньги за кофе ушли на ветер, и всё из-за этой мелкой занозы, от нечего делать гоняющей белок.       — Я ведь могу рассказать Олдмэну, что ты занимаешься охотой в городе, — раздраженно сказал учёный, ещё раз потрясся ногой на случай, если в штанине остались ещё белки, — Да и это ружьё выглядит как антиквариат, тебе точно можно его трогать?       Услышав имя отца, мальчик опешил, от ужаса широко раскрыв глаза. Мысленно пробежавшись по самому худшему сценарию, он очнулся и помрачнел.       — Хантер, пойдём, — охотник свистнул, подозвав к себе лиса, вертевшегося у ног укушенного белкой.       Он угрюмо поплёлся в сторону поместья, убедившись, что лис бежит за ним.       Но, отойдя на безопасное расстояние, чтобы если что не получить подзатыльник от взрослого дядьки, Нортвест всё же обернулся, желая закончить их разговор в свою пользу.       — И всё-таки, в следующий раз попроси свою русскую мамашу хотя бы погладить тебе рубашку! — крикнул Престон, — А то вид у тебя ничтожный!       — Моя мама живёт в Джерси! В Нью-Джерси, слышишь?! — кричал в ответ приезжий с северо-восточного штата. Но мальчик его не слышал, хихикая, убежав от якобы злого коммуниста, продолжавшего возмущаться, — Гадёныш...       Испачкав ботинки в луже, он с досадой пнул ногой ни в чём не виновный камушек и направился в сторону своего пристанища.       В этом городе лучше всё-таки быть одиноким, в чём он сегодня ещё раз убедился.       По приходу домой он достал парочку книг с действительно научной литературой, но не сразу осмелился открыть хотя бы одну из них.       Раздражаясь от своей же несобранности, учёный вернулся обратно на кухню, чтобы чего-нибудь агрессивно пожевать. Как раз не завтракал сегодня.       Он включил радио и, прислонившись к прохладному холодильнику, чайной ложкой стал наворачивать тушенку из консервной банки.       Прогноз погоды по радио закончился всхлипом ведущего с жалобной просьбой вернуть ему паспорт, и местная радиостанция продолжила бесконечный эфир ретро-песен.       «Пойду найду её. Пойду найду её. Пойду найду её...»       Что ж такое... Всё ему напоминает о том, что пора взять себя в руки и вернуться к поискам причины аномалий.       Последнее время его исследования зациклены на разрушенных фермах горожан, и это как-то слишком скучно... Даже для такого зануды, как он.       Пока что, самое интересное происшествие осени — это его кладоискательство.       Вырыв множество ям по всему городу, коллекционер мистических реликвий нарыл сундук с вересковой медовухой и породил кучу слухов о возвращении человека-крота.       Вересковая медовуха, может, и неплохая штука, но это всё равно не то...       Было бы неплохо иметь в этом деле напарника... Не столько для общения, сколько для... Так скажем, свежего взгляда на вещи.       Может ответ прямо у него под носом, а он не видит очевидного? Вполне вероятно. Вполне вероятно...       «Если мне придётся переплыть реку, ты знаешь, я это сделаю...       Если мне придётся свернуть горы, ты знаешь, я это сделаю.       И даже если она взобралась на холм за черникою спелою,       Ты же знаешь, дитя, я за ней этот путь проделаю...»       Кстати о ней... Нужно проверить почту...       Мама должна в очередной раз прислать приглашение провести Рождество в Джерси, и, может, на этот раз её сын-одиночка даже согласится.       Желательно, сходить на почту и забрать письма самостоятельно, если они есть.       Этот почтальон подозрительно сильно похож на оборотня, не стоит доверять ему свою корреспонденцию...       «Я непоколебим как северо-западная гора...»       Исследователь для себя отметил, что тоже хочет быть непоколебим, как северо-западная гора, но ему постоянно что-то мешало. Например, сегодня ему помешал один сопливый беспризорник с очень северо-западной фамилией.       — А вдруг у этой белки было бешенство, — с набитым ртом запричитал он, вспомнив о Престоне и его дурацкой белке, — А мой задира! Мой задира — гадкий шкет! Мне скоро тридца... Я взрослый человек! А мой задира...       — Мужик, ты с кем базаришь?       Объект издевательств поперхнулся своей тушенкой и ошалело осмотрелся по сторонам.       И только опустив взгляд, он нашёл своего собеседника.       Смотря на великана снизу вверх, гном казался не менее растерянным, словно это именно он только что нашёл нежданного гостя в своём доме.       — А говорят, что это мы без королевы обалдели... — покрутило мифическое создание пальцем у виска и вернулось к командованию над рабочим процессом.       Оказалось, что гном был не один. Они целой компанией пробрались в хижину и сейчас усердно пытались вытащить коробку с консервами из-под стола.       Оставаться в доме не хотелось. Не только из-за кучки гномов, подъедающих его стратегические запасы, но и из-за костей, в очередной раз вымытых ливнем ему на порог.       Чудесный участок он выбрал для постройки дома... После каждого дождя со двора несёт гнильём.       Что это за кости? Останки животных? Или на эту землю была такая сумасшедшая скидка из-за того, что раньше тут было индейское кладбище?       Нортвесты продали ему землю... Что-то здесь нечисто.       Собрав свои книги, учёный отправился в лес.       Недавно повезло наткнуться на одну берёзовую рощу, и атмосфера там показалась умиротворяющей... По-настоящему идеальное место для чтения.       Наверное, даже слишком.       Книжный червь сонно смахивал со страниц округлые пожелтевшие листья, опавшие с берёзы, у которой примостился.       Эту ночь пришлось провести за изучением пещеры... Очевидно, ночные приключения его утомили.       Глаза слипались, движения стали вялыми, а прочитанное переставало иметь какой-либо смысл.       Впервые прочитав слово «моль», он подумал о насекомом! Надо же...       Закрыв и прижав к себе книгу, мужчина откинул голову на серый ствол и прикрыл глаза, чтобы снять с них напряжение, обещая себе открыть их буквально через пять секунд.       Обещание он не сдержал.       Очки съехали с носа, а чтиво выскользнуло у него из рук, упав в траву.       Открыл глаза он в совершенно другом месте, в совершенно другом состоянии и даже в совершенно другой одежде.       Синее бездонное пространство вокруг походило на бескрайний космос, начиненный научным хламом. Его заполняли расчетные сетки, циферблаты, старые свитки, тома, по странному совпадению похожие на его дневники, и целые мини-вселенные со сверкающими туманностями.       Далёкие звезды загорались и потухали, а галактики попадали в сетки, похожие на миллиметровку, немного в ней задерживались, и растворялись в воздухе, появляясь в новом неожиданном месте.       Несуществующие стены просторов тёмной синевы заполняли вычисления. Они маячили так далеко, что он видел только еле уловимые отблески корней и логарифмов.       Были и те формулы, что просто витали в воздухе, светясь голубым.       Например, мимо него только что пролетело число Авогадро. Он нетвёрдо ткнул в него пальцем и случайно снёс оттуда ноль, вылетевший из строя.       Всё такое... Математическое.       Дом Вероятника Пифагоруса Децималдора 3.1415-того выглядит именно так?       Это странное место казалось очень знакомым, словно олицетворяло его самого. Его мысли и разум...       Нет, пожалуйста, пусть это будет не его разум... А то среди этого барахла точно где-то летают его календарики 50-тых с женщинами в купальниках...       Одно хорошо — это не та локация снов, что последнее время его преследовала.       Это не пляж с двумя одинокими качелями.       Спящий осматривался, увлечённо хватая в руки всё, что мог поймать в относительной невесомости.       Он изучал один из свитков о портальном ключе, когда над ним возникла треугольная тень.       — Привет, умник! — эхом задался голос за спиной, заставив вздрогнуть и обернуться.       От увиденного умник невольно открыл рот.       То, на что он так изумлённо таращился, было похоже, разве что, на его самые дерзкие теории заговора о иллюминатах.       Окликнувшее его существо было небольшим треугольничком с одним глазом, ручками, ножками, цилиндром и галстуком-бабочкой.       Оно отдалённо напоминало летучих глазышей, но оно почему-то выглядело...       Милее, что ли.       Треугольник снова внезапно оказался позади учёного и на этот раз очень близко.       Теоретик испугался и с опаской отпрянул от геометрического создания.       Когда он уже привыкнет к такого рода вещам, и его сердце перестанет бешено биться и ломать ему рёбра после каждой новой встречи с чем-то за гранью понимания?       Тахикардия? Занятно.       — Воу, рановато умирать от сердечного приступа, — заметило существо, с изучающем видом облетев объект интереса, — Тебе ещё не девяносто два!       — Кто ты?       — Звать Билл, — представившийся почтительно приподнял цилиндр, — А тебя зовут Стэнфорд Пайнс! Человек, изменивший мир! Но я забегаю вперёд. Давай расслабимся! Как насчёт игры в межгалактические шахматы?       Как бесцеремонно.       Стэнфорд и моргнуть не успел, как перед ним появилась шахматная доска, готовая к игре, а самого себя он обнаружил сидящим в золотом кресле с мягкой красной обивкой.       Сказать, что он ничего не понял — это ничего не сказать.       Владелец разума оказался в немом ступоре, обрабатывая информацию с максимально тупым выражением лица.       Зато сидушка мягкая... Не то, что его стулья в хижине, после которых задницы ещё часа два не чувствуешь.       Мыслитель на автомате закинул ногу на ногу, и задумался ещё и о том, что дело на самом деле может быть и не в неудобстве стульев, а в его привычке неправильно сидеть.       Странно, наверное, о таком думать, когда ты сидишь перед редкостным неизведанным явлением...       А странно ли думать о том, что ты думаешь о своей привычке сидеть, закинув ногу на ногу, когда ты сидишь перед редкостным неизведанным явлением?        — Вот, выпей чашечку чая! — обратился к нему треугольник, прервав философские размышления о стульях и странностях.       С этими словами перед ними появились две чашки с чайными пакетиками и чайничек, по очереди заливший в обе кипятка.       Где-то в отдалении заиграла арфа.       Голубая полупрозрачная чашка с всевидящим оком вместе со своим блюдцем опустилась в руки Шестопала, вскинувшего бровь.       Из чего бы ни была сделана эта посуда — на ощупь она казалась шёлковой... Неземной материал приятно щекотал кожу, обеспечивая непривычное инородное чувство комфорта.       А ещё он не мог не заметить, что даже высшие существа используют чайные пакетики, вместо заварки...       Это... Забавно мило.       И почему-то сближает на каком-то невербальном уровне.       Сайфер присел напротив в уменьшенную копию кресла Форда, что была под стать его небольшим габаритам, и сделал первый ход.       Как, чёрт возьми, треугольник вообще может сидеть? Это ломает... Всю науку разом.       Было также не ясно, по праву ли он пошёл первым, так как у межгалактических шахмат цвета фигур соперников не различались, но демона с виду это вовсе не волновало.       Выставив своего коня, он в ожидании уставился на нового знакомого.       Стыдно было признаться, но Пайнс никогда по-настоящему не играл в шахматы. Да-да... Даже такие всезнайки как он могут чего-то не уметь...       Он сам не знал, как так вышло, но позориться был не намерен.       С общими правилами знаком, а значит и...       А значит, и играть умеет, так?       Стэнфорд, стараясь держаться как можно более уверенно, выдвинул королеву вперёд перед пешками.       Королеву. Перед пешками. В первый ход.       В этот момент Билл понял, с кем имеет дело и заметно повеселел.       Как впрочем и тот, кто сделал идиотский ход. Он подумал, что начал игру правильно и рассеяно улыбнулся.       — Пайнс, значит? — начал Билл непринуждённую беседу, телекинезом переставив ещё одну свою фигуру на шахматной доске, — Сосна! Хе-хе, какое интересное имечко. А я люблю берёзы, просто обожаю! Знакомые в шутку называют меня Билл Бёрч! Значит, мы с тобой друзья по дереву?       — Похоже... Похоже на то... — смутился учёный, продолжив перебирать в голове все возможные гипотезы происхождения существа перед собой и одновременно судорожно соображая, куда бы поставить свою пешку с наименьшими потерями.       — Будем знакомы!       Демон живо протянул ему руку и Стэнфорд, с некой неловкостью, её пожал.       «Я вступил в контакт с «музой». Знаю, звучит как безумие, но странному существу с высшей планеты понравилось, что я ищу знаний, и оно избрало меня приемником божественных инопланетных откровений...»       «Как бы глупо это ни звучало, но существо снова и снова посылает мне небольшие заметки и предупреждения, что мне очень помогают в исследовании... Является ли это существо духом, пришельцем, сном или это просто игра моего богатого воображения?»       «В конце концов, интерпретация не так уж важна... Это изменчивое существо, непредсказуемое. Оно появляется только тогда, когда его наименьше ожидают. Но я всегда с нетерпением жду следующей встречи, когда оно поделится со мной новым бесценным откровением...»

***

      Мужчина в голубой форме опустился на одно колено, чтобы проверить пульс у бледного краснорубашечника, лежавшего на земле, испустив дух.       Сделав своё дело, доктор обернулся к капитану и удручённо произнёс:       «Он мёртв, Джим».       Эту кассету засмотрели до дыр и могли изложить её сценарий в любой форме. Даже с такими подробностями, как хмыканья капитана и того самого взгляда, которым его обычно буравит первый офицер по науке, упрекая в нелогичности.       Зимой темнело рано, а телевизор так и оставался единственным источником света в жилом помещении.       Гостиная хижины, как и все остальные комнаты, заваленная разного рода аномальным старьём, вроде огромного черепа рептилии или мёртвой русалки в аквариуме, стала походить на барахолку ещё больше.       Теперь по всему полу валялись графики, скомканные бумажки, карточки, фишки и запасные кости-многогранники.       В «Подземелья, подземелья и ещё раз подземелья», которую блестящие умы потрошили уже около суток, стремясь побить мировой рекорд, умник влюбился ещё в университете, когда он ещё разговаривал с настоящими людьми и даже имел пару приятелей.       Интересно, как там Фиддлфорд? Он так и не попал на их с Эммой венчание...       Любимый сериал учёного шёл по телевизору с приглушённой громкостью, чтобы не мешать игре в не менее родную настольную игру.       Правда, друзья давно уже толком и не играли, постоянно отвлекаясь на математические шуточки и бессмысленные разговоры о том, когда его любимый вкус жевательной резинки вернётся в моду или что он, собственно, сейчас пьёт.       — То есть, ты хочешь сказать, что это не кофе? — в очередной раз спросил дотошный в любом состоянии кофеман, поправив чёрный галстук, повязанный на голову.       Он лежал на полу среди бумаг в клеточку и, ковыряя ложкой покрывающие напиток взбитые сливки, привередливо разглядывал содержимое прозрачной кружки.       — Не всё то, в чём есть кофе, классифицируется как кофе!       — Но это кофе.       — Нет. Это коктейль.       Пайнс с сомнением хлебнул якобы коктейля и положил ложку со сливками в рот.       Сайфер уже начинал сомневаться, правильно ли видит его, предположительно, самое вероятное будущее, где приятель доживает до девяносто двух.       У ходячей непосредственности сейчас есть все шансы хорошенько подавиться или проглотить бедный столовый прибор.       — Как так... — невнятно пожаловалась непосредственность с ложкой во рту, — Как то, что называется Ирландским кофе может быть коктейлем, а не кофе?       — А как в сосисках может быть только 10% мяса?       Этим вопросом он окончательно сломал логику Стэнфорда.       Тот напрягся и уставился в одну точку, в уме проводя невозможные вычисления, пытаясь составить пропорцию не имея никаких других составляющих, кроме 10% процентов.       — Это был риторический вопрос, — вмешался в поток мыслей Билл, чтобы предотвратить перенапряжение гения и последующее короткое замыкание его серого вещества.       Демон кашлянул, поправив галстук-бабочку, на который всё это время и пялился подопечный музы, и продолжил:       — Тебе лучше подняться сейчас, если хочешь успеть добежать до телефона.       — Что?       — Пять, четыре, три, два... — вместо последнего числа обратного отсчёта, треугольник, что всё это время сидел на зелёной подушке на полу, указал на небольшой круглый стол в конце комнаты, где обычно находился стационарный телефон.       Телефон действительно зазвонил и Стэнфорд действительно был к этому совершенно не готов, заметавшись в суете, чтобы подняться на ноги.       Благо, звонящий оказался настойчив и был готов его подождать.       Прямо перед столом Пайнс споткнулся, завалившись под него. Он поднял руку и кое-как нащупал трубку, стянув её к себе под стол.       Из трубки незамедлительно послышался женский голос, затараторив о чём-то несвязном, перескакивая с темы на тему и через слово проявляя материнскую заботу.       — Да, мам, я кушал... Да, у меня есть обогреватель...       — Ты же помнишь об ужине? Ты не передумал? Ты приедешь? К Рождеству? На несколько дней? — завалила его вопросами Миссис Пайнс, и умолкла, выжидая.       Её сын резко поднялся с пола и стукнулся головой об стол, зашипев от боли.       Зашипев так выразительно, что его мама подумала, что это помехи и беспокойно запыхтела в трубку.       — Да... Я тут... — прежде чем ответить, он осмотрел свой бесцветный живописный беспорядок, потирая ушибленное место, — Я тут вещи собираю...       На самом деле, он их наоборот разбрасывал.       — Хорошо, на скольких человек мне накрывать стол?       — Тебе... Помочь посчитать?       — Нет, я спрашиваю, сколько человек будет с твоей стороны?       — С моей... Стороны?       — Ну, вдруг у тебя появилась невеста... Вдруг ты взял пример с Шерми!       Следом последовал её растянутый на три минуты монолог о том, что он у неё стеснительный мальчик, и она вполне может себе представить, что он мог не рассказать ей о своей избраннице.       Патологическая врунья в последнее время всё чаще начала заниматься самообманом.       Сбитый с толку учёный никак не мог сообразить, что она имеет в виду под «взял пример с Шерми».       Но от него продолжали ждать ответа, так что он решил на этом не зацикливаться. Мало ли, послышалось...       Появилась ли у него невеста за всё это время, проведённое вне родительского гнезда?       Естественно, нет. Иначе он бы сейчас не стоял с повязанным на голове галстуком и взбитыми сливками на носу, смотря сериальчики про космос и играя в настолки со всемогущим всевидящим оком.       Оно, кстати, оказалось отличным парнем, хм...       Дальше университетских симпатий выпускник Дерарварда никогда не заходил — всегда находились дела поважнее.       Только хватит ли смелости признаться в этом маме, которая явно уже давно искала повод поговорить об этом? А может даже и нашла ему там девушку и думает, как бы его сосватать...       Такой вариант его совсем не устраивал. Но если взять и честно признаться — можно навлечь на себя дочерей маминых подруг или ещё кого похуже...       А значит, придётся соврать.       Ну, яблоко от яблони не далеко падает, так?       — А, да... Да, у меня есть девушка и она... Живёт... Живёт в Канаде!       — Не знал, что я живу в Канаде! — подал голос Билл, напомнив о себе.       Его ломкий голос был как обычно звонок и сомневаться в том, что его услышали даже в Нью-Джерси, было бесполезно.       Гений века зарделся и сердито зыркнул на свою музу, махнув на неё рукой, умоляя заткнуться.       Муза нашла в этой ситуации комедийный потенциал.       — Кто это там с тобо...       — Никто! Тебе послышалось! — воскликнул Стэнфорд, снова покосившись на демона, весело болтающего ногами, свесив их с подушки исследователя.       — Расскажи побольше о своей девушке, вы уже планируете свадьбу? Как её зовут?       — Ну, э-э-э, её зовут...       — Оттава, — вполголоса подсказал Билл, поднявшись и подлетев поближе к месту действия.       — Её зовут Оттава, да! И Она живет в Ванкувере! — воодушевился непутёвый врунишка, на секунду засветившись благодарностью за подсказку.       Осознание того, что Оттава — это не имя, пришло не сразу.       А как пришло, в хихикающего треугольника мстительно полетел снятый с головы галстук, что без последствий прошел сквозь него.       — Какое... Необычное имя...       Не то слово.       — Это же Канада, мам! — поспешил оправдаться он, нервозно накручивая витой провод телефона на палец.       — Так... Она приедет на ужин?       — Э-э-э, нет, к сожалению... Она же живет в Канаде.       — И насколько часто вы с ней видитесь?       — Да часто! Я ей звоню, мы переписываемся... Я отправляю ей открытки из Орегона, она мне из Оттавы, и... — лжец запнулся, и его глаза округлились, став походить на два огромных блюдца, до краёв наполненных тревогой, — То есть, из Ванкувера! Она же... Её же зовут Ванку... Её зовут Оттавер и она из Ванкуттавы... Нет. Её зовут Оттава и она живёт в Ванкувере!       Билл хохотнул, но тут же поспешил прикрыть этот смешок кашлем, чтобы не испытывать терпение Шестопала.       — Я поняла. Надеюсь, ты хотя бы там закусываешь.       Учёному вдруг пришло в голову, как отмазаться и от своей девушки и за одно и от муторного путешествия на другой конец страны...       Притвориться больным.       Только бедняжка окончательно запутался в своей лжи, и помнить детали было в приоритете, вытесняя двухактное обдумывание им сказанного.       — А вот недавно она приезжала и всю неделю мы провалялись в постели... — произнес он с меланхоличным прерывистым вздохом, чтобы придать ситуации правдоподобности.       Мнимый больной понял, как двусмысленно это прозвучало, только когда Сайфер прыснул и засмеялся, истерично ударяя кулачком по столу.       — Потому что у неё был грипп, мам! — поспешил Пайнс исправить ситуацию, снова залившись краской, — Температура! Так что я отправил её домой! И заразился сам! Кхе-кхе! Я, наверное, не смогу приехать... Вдруг заражу тебя с отцом!       — Дорогой, эту отмазку ты уже использовал в 76-м, — напомнила ему мать, решив сына дара речи, и снова невозмутимо затрещала о его скором приезде, достижениях Шермана, рецептах тёти из Нью-Йорка и остальных очень интересных вещах, которые он прослушал.       Что же, раз сдыхаться от ужина не выйдет, то придётся запросить у матери список гостей и взять с неё слово...       Взять с неё слово, что Стэнли на ужине не будет.       В это же время, но в другом штате, обворожительный Стэтсон Пайнфилд рассматривал себя в мутном зеркале, прикидывая, есть ли у него шансы удачно жениться на какой-нибудь богатенькой британочке.       Он слышал, Леди Спенсер ещё свободна...       И всё-таки он решил, что достаточно хорош собой, чтобы стать частью роялти. Бриташки ж там все голубокровавые, а?       Ждите его, яхты, конное поло, чуваки в странных длинных шапках, костюмчики с иголочки и Елизавета II!       Но была одна мизерная проблемка...       Зеркало, в котором преступник любовался своим прекрасным воровским лицом, висело над рабочим столом шерифа в двух метрах от изолятора временного содержания, где и сидел Стэтсон Пайнфилд.       Эх, где ж его прекрасная принцесса, которая ворвётся в отделение полиции на белом коне, спасёт его от злодея-легавого и даст много, много денег...       Можно в фунтах стерлингах! Он не привередливый.

***

      Из чемодана полетела одна из мятых рубашек, приземлившись на синий ковёр возле двери в ванну.       Ковёр был одним из его неудачных экспериментов. По задумке, №76 должен был стимулировать работу мозга слабыми электрозарядами и держать человека бодрым легкими ударами тока.       Только вот он ничего не стимулировал и не бодрил. Так что учёный постелил его в свою комнату, в качестве обычного ковра с мягким длинным ворсом, по которому приятно было ходить, поднимая облака пыли.       Чемодан, избавившись от лишней вещи, всё же соизволил закрыться, пускай и очень неохотно.       Стерев пот со лба, Стэнфорд присел на диван, служивший ему кроватью, и посмотрел на часы.       Несмотря на затянувшуюся борьбу с багажом, он прекрасно всё успевал.       До Портленда ехать около трех часов, плюс два экстра-часа на заснеженные дороги. А значит, если он выедет в ближайшие двадцать минут, то прибудет в аэропорт как раз вовремя, чтобы перед посадкой зарегистрироваться на рейс, пройти контроли, посмотреть на самолётики через окошко и на всякий случай три раза сходить в уборную.       Сумеречное морозное утро добавляло ему энтузиазма к предстоящей поездке. Хотя, не то чтобы ему очень хотелось покидать свою хижину...       Давненько он в принципе не покидал Орегон. Около... Шести лет?       Неужели он не виделся с семьёй шесть лет?       Что же, тогда понятно, почему мама так обрадовалась, узнав, что он решил приехать на Рождество. Она что-то говорила про жену брата, но Стэнфорд никогда бы не согласился приехать, если бы знал, что его близнец тоже там будет...       Он взял с неё слово, что его там не будет.       Обида всё еще осталась, но нельзя было сказать, что она травит его ненавистью к близнецу до сих пор.       По крайней мере, он так полагал.       Просто... Просто брата не хочется видеть. Этому не нужна веская причина или чёткое объяснение...       Мама уверяла, что на ужине будет только Шерми с семьёй и отец.       Шерми с семьёй? Что бы это могло значить? Его младший брат пригласил всю свою начальную школу поглазеть на братика-отшельника или что?       Забавные у мамы формулировки. Судя по тому, как дрожал её голос тогда, кофе перед их разговором она выпила достаточно. Это многое объясняет.       Натянув пальто на свой оранжевый свитер и схватив багаж, учёный вышел из комнаты, позвякивая ключами с брелоком в виде летающей тарелки.       Оптимизм не покидал его аж до того самого момента, как открылась входная дверь.       Он успел отпрыгнуть в сторону от сугроба, ввалившегося в дом через порог.       Всю ночь мёл снег, как можно было этого не предвидеть...       Пришлось существенно отстать от графика и взять в руки лопату. Не впервой разгребать снег в таких количествах, но его преследовало тревожное чувство, что он опаздывает.       В конечном итоге, лопата наткнулась на что-то твердое, ударив по железной поверхности.       Так и нашёлся его автомобиль. Под толщей снега.       Раскопав машину, он завёл её, чтобы она прогревалась.       Снова попрощавшись с хижиной, помахав ей, думая, что его никто не видит, он потёр заледеневшие руки и сел за руль.       По крайней мере, он думал, что сел за руль... Нет, правда, он был совершенно уверен, что садился на водительское сидение.       Как тогда он оказался на переднем пассажирском?       Ещё до того, как озадаченный водитель успел осмыслить ситуацию, по всей округе прошёл гудок.       Резкий звук испугал не только птиц на деревьях, взлетевших с нагретых мест, но и Шестопала, подпрыгнувшего на месте от неожиданности.       Поправив слетевшие с красного носа очки, он оглянулся на своё законное место за рулём и обнаружил на нём свою треугольную музу, стучавшую кулачком по рулю, гудя на весь лес.       Лес внезапно потерял всякие краски, сливаясь с неизменно белым снегом.       — Бип-бип, дашь порулить? — спросила муза, не отрываясь от своего увлекательного шумного занятия.       — Нет, — вздохнул Стэнфорд, взяв демона за руку, предотвратив очередной неприятный звук, — Последний раз, когда я давал тебе порулить, ты привёз нас в Лас-Вегас! Больше не дам.       — Вообще-то, я тогда ехал в Альбукерке, чтобы пуститься там во все тяжкие, но не доехал... Ну и?       — Мы ехали в Медфорд! В Медфорд, Билл!       — Там скучно... Никому не интересны Медвежьи ручьи и их аномальные зелёные лососи!       — Мне было интересно, я там хорошо провёл время!       — Тебя чуть не сожрал макси-медведь, пока ты зарисовывал портретик его мини-медведя.       — Зато я вспомнил, как лазить по деревьям! Спорт — это жизнь! — заявил учёный, совершенно не веря в своё утверждение, — А с дерева открывались красивые виды на ручей и лес! Так что...       — Ты просидел на дереве двое суток, — перебил его Сайфер и недовольно цокнул, наконец-то освободив свою ручку от шестопалой руки приятеля.       — И ты мне тогда совсем не помогал, рассказывая шутки про бобров, которые могут сгрызть дерево и повалить его на землю!       Возмущение было успешно проигнорировано.       Кажется, муза никуда с водительского места уходить не собиралась, продолжив бибикать как ни в чём не бывало.       Она так неистово била по рулю, что если бы её рука была из плоти, то давно бы уже от ударов превратилась в кровавое месиво.       — Знаешь, я тут прикупил новую кассету... — как бы невзначай упомянул Форд, потянувшись к бардачку.       Реакция не заставила себя ждать.       Билл внезапно замер, широко раскрыв глаз. Треугольное тело перестало светиться желтым, вместо этого на всей своей поверхности показывая цветастые обложки альбомов группы «BABBA», всё быстрее и быстрее сменяя кадры.       — Ты блефуешь, — вернув себе свой цвет, буркнул он, — Ты бы не стал хранить кассету в машине при отрицательной температуре!       — Хочешь это проверить?       Нахмурившись, Сайфер напряженно помолчал, отведя руку от своей любимой гуделки, и, в конце концов, сдался.       — Я понял, понял! Можно было просто вежливо попросить...       Демон неохотно щёлкнул пальцами, и они в одно мгновение поменялись местами.       — Не покупай билеты туда и обратно, — дал он напутствие, приподняв цилиндр, — А про желейные бобы в дьюти-фри можешь позабыть! Поки!       Мужчину ослепила голубая вспышка, и он проснулся.       Всё это время он просто дремал, облокотившись на руль.       А вернее, на ту самую часть руля, отвечающую за гудок.       В реальной жизни, это он беспрерывно гудел на весь лес, а не его муза.       Дорога и вправду оказалась заснеженной, и Стенфорд гордился тем, что смог это учесть и вписать в свой плотный график.       На выезде из города бежевый автомобиль провожал деревянный дорожный указатель, гласящий: «Вы покидаете Гравити Фолз».       По расчищенной автомагистрали ехать стало намного легче, чем по лесным тропам.       Всё же, он не совсем блефовал про кассету c хитами евродиско. Пришлось немного подождать, пока машина достаточно утеплится, чтобы вставить её в проигрыватель.       Хорошо, что его первую машину утащил в дебри деревянный гигант! В новой проигрыватель намного лучше! А хорошее музыкальное сопровождение в дороге — уже полдела.       Этот автомобиль прослужит ему ещё два года, прежде чем в нём насмерть разобьётся Стэн Пайнс.       И Форд, когда узнает, что случилось с его машиной, чуть не убьет Стэна Пайнса во второй раз.       В конце концов, колеся вдоль реки Колумбии и тратя всю мелочь на кофе на заправках, он доехал до аэропорта к полудню.       Там он оббежал все беспошлинные магазины, но желейных бобов действительно не нашёл.       Проклятье, они же точно там продавались, когда он последний раз был в Портленде...       А он там был шесть лет назад...       Понятно.       Несмотря на свои попытки быть пунктуальным, Пайнс был очень близок к тому, чтобы опоздать на посадку. Он совсем позабыл, что такое людные толпы и находиться среди скопления человеческих созданий было некомфортно, от чего затворник и заблудился.       Он уж думал, что придётся все бросить и сесть рассматривать американские авиалинии и лесистую гору за окошком, но, благо, нужный выход нашёлся до того, как его охватило отчаянье.       Почему-то, заняв свое место в самолёте, Форду показалось, что он совсем не устал, проведя за рулём в общей сложности пять часов.       Ему показалось.       По не очень счастливой случайности, он заснул не на плече милой соседки с гофрированной чёлкой, что сидела слева, а на широком плечище сурового соседа-лесоруба справа.       Посмотрев на пассажира с синяками под глазами на всё лицо, его соседи переглянулись и многозначительным взглядом договорились его игнорировать.       Может он и упустил идеальное романтичное знакомство, но зато ему весь полет было удобно... Пайнс сладко проспал все восемь часов до Пенсильвании.       На проверке багажа в Филадельфии, какая-то женщина пронзительно вскрикнула «Кевин» и упала в обморок прямо на его раскрытый чемодан. Бедную мать тут же окружила её огромная семья, и спросонья вытащить из-под женщины свой чемодан оказалось весьма затруднительно.       Помятый, замёрзший и усталый, Стэнфорд наблюдал вечерний Нью-Джерси из окна такси, мечтая о своем диване, что оставил в Орегоне.       Пробирала ностальгия, стоило только проехать очередное знакомое место родного города, но он чувствовал, что это больше не его дом.       Как бы в Гравити Фолз ни было жарко, холодно, опасно, иногда одиноко, там он чувствовал себя в своей тарелке, среди аномальных явлений, к коим себя причислял.       Нужно отметить, что ни один житель маленького городка никогда не насмехался над его особенностью.       Они привыкли.       Да, были те, что верили будто он коммунист, были те, что считали его сумасшедшим учёным, но совершенно никто не обращал внимания на его шесть пальцев на каждой руке.       Теперь Шестопалом его обзывает только одна персона, и учёный был совершенно уверен, что называют его так не в обиду.       Это просто кличка, пускай и с неприятным прошлым.       Расплатившись, уроженец Пляжа Стеклянных Осколков вышел из машины и сразу же ощутил солёный морской воздух.       После стольких лет, проведённых среди соснового духа, снова чувствовать близость океана было непривычно и даже волнительно.       Приятно знать, что в мире есть что-то постоянное, вроде мусора у обочин и дырявого асфальта в этом портовом городе.       Изрисованные стены, заросшие участки, контраст скромных двухэтажных домиков с современными высотками и новеньких построек с заброшками — всё это из той же вечной оперы.       Всё как в его юности...       На юге было намного меньше снега и, в основном, он уже превратился в противную слякотную кашу под ногами. Остатки былой зимней роскоши остались лежать на ветках деревьев, крышах и маркизах магазинов, тая не спеша.       Несмотря на это, готовые к наступающим праздникам улицы пестрили гирляндами, украшенными елками и Санта Клаусами в разных формах и проявлениях, рекламирующих чьи-то малые бизнесы.       В этом городе все стремились заработать.       Когда-то даже Карла Маккоркл пыталась продать ему свои серёжки, настойчиво их расхваливая, пока не заявился её парень, сам того не зная, спасая брата от импульсивной покупки под давлением миловидной знакомой...       Проходя вереницы красно-зелёных огоньков знакомых зданий и радостно вертя головой по сторонам, зевака врезался в стену закрытого на зиму ларька с морепродуктами.       Стряхнув с лица остатки мокрого снега, что упал на него с крыши магазинчика, он не обнаружил на себе очков.       Приезжий нашёл свои очки на земле и, подняв их дрожащими руками, с ужасом заметил трещину в толстой линзе.       — Это какие по счёту, не помню?       — Шестые, — выдохнул Пайнс, протерев и надев их обратно от безысходности.       С трещиной или без, очки ему позарез нужны...       Видите ли, без них он ничего не видит. Такой вот незавидный зримый парадокс.       Демон появился в качестве реально реальной галлюцинации, как бы намекая приятелю, что ему пора баиньки, пока кроме треугольника ему не замерещилось что-нибудь ещё.       К тому же, демон был немного занят, что, впрочем, не мешало ему следить за ситуацией. В руках у него была маленькая книжка с интригующим названием «Хрустальная ночь» и он увлечённо ей зачитывался, жадно пробегая строчку за строчкой узким зрачком.       Что-то подсказывало, что треугольному парню совсем не обязательно было читать, чтобы узнать о чём-то. Из этой догадки вытекал вопрос — а читает ли он сейчас или это очередная показуха?       А показушничать его муза любит, умеет, ещё и практикует.       Перекидываясь с ней короткими фразами, дискутируя о своей рассеянности, Пайнс отправился дальше.       Может, решение прогуляться до дома пешком было не очень хорошей идеей? Уже и нарадовался и навоспоминался, а ноги уже подкашиваются...       Он шёл по улице мимо местной церкви, откуда звучными переливами доносилось приглушенное, но разборчивое пение детского хора, и подбадривал себя тем, что идти осталось не так много.       Хор в церквях — обычное явление в преддверье Рождества, однако Сайфера оно заинтересовало.       Билл тормознул напротив церкви и отвлёкся от книги, вслушиваясь, подняв взгляд.       — А, славянский фолк! — восхитился он, что-то припомнив, — Моя слабость! А я говорил Николаю, что мотив цепляет!       Пайнс, остановившийся поодаль, не понял, о чём говорила его муза и решил пояснить очевидное.       — Это «Гимн колоколов», — зачем-то указав рукой на церковь, объяснил он, — Его в этой церкви поют, сколько я себя помню...       — «Гимн колоколов» — это извращённая американская версия славянской фолк-песни, — рассмеялся в ответ треугольник, поправив книжную закладку в виде назара, — В оригинале речь шла не о колоколах и даже не о Рождестве, а о хорошем товаре и чёрнобровой женщине!       Ничего не смыслившему в славянском фолке пришлось поверить ему на слово.       Учёный только хмыкнул и с тоской по проведённому в этом районе детству поплёлся дальше.       Надо запомнить этот факт... Вдруг выпадет шанс блеснуть умом в компании прекрасной дамы...       Блистать своим настоящим умом — не вариант. Блеща своим настоящим умом, всезнайка дам только отпугивал.       Не всем девушкам интересна причастность Николы Теслы к Тунгусскому метеориту, иерархия мужикотавров или критика работы Майкла Харта «Объяснение отсутствия инопланетных форм жизни на Земле» 75-того года.       Оказавшись на углу кафе «Горячие бельгийские вафли» он резко остановился, крепче сжав ручку чемодана.       Стэнфорд знал, что следующий дом за кафе — ломбард.       Ломбард его отца.       Демон, всё это время витавший вокруг приятеля, по инерции пролетел чуть дальше. Снова опустив книгу, он закатил глаз.       Пайнсам, видимо, очень нравится медлить, ибо такими резкими остановками Шестопал в роду страдает не последним.       — Знаешь, дети та-а-ак быстро взрослеют, — хитро протянул читающий, перелистнув очередную страницу.       — Ты это... К чему?       — Да так. Готовлю тебя к потрясению!       В воздухе из ниоткуда появился звоночек, похожий на тот, что обычно находится на ресепшене для вызова персонала.       Звоночек разрывался от собственного трезвона, бешено мечась из стороны в сторону.       — О! Кажется, кому-то не терпится заключить со мной сделку! — оживился Сайфер и не глядя выкинул свою книжку, забросив её прямо в ближайшую мусорку, — Оставить инструкцию для призыва в одном из женских туалетов Амстердама было хорошей идеей!       Заткнувшись, звоночек перестал буйствовать и пропал так же внезапно, как и появился, выполнив свою работу.       Великий жёлтый махинатор снял свой цилиндр и одним лёгким движением руки увеличил его до таких огромных размеров, что мог бы сам спокойно в него поместиться.       Что он и сделал, залетев в полую тулью своей шляпы. На прощанье Билл высунул оттуда ручку и помахал другу, ломко крикнув:       — Чао, Шестопал!       Цилиндр в одно мгновение уменьшился до исходного состояния и с хлопком растворился в воздухе, оставив после себя парочку голубых искр.       Оставшись наедине с собой и своими страхами, гений века вышел из-за угла и с тяжёлым сердцем побрёл к родному дому.       Здание из красного кирпича, кажется, совсем не изменилось.       Всё та же неоновая вывеска, огромная пешка на золотистом навесе, те же практически белоснежные пилястры и барельефы, контрастирующие с ярким цветом кирпича...       В окнах наверху горел свет, и это напугало ещё больше.       Застыв у желтого пожарного гидранта, он не осмелился даже подойти поближе к витрине ломбарда, что уж там говорить о том, чтобы зайти внутрь...       Так бедный родственник мог простоять аж до нового года, но высшие силы спасли его от этой участи, подослав к нему ангелочка.       Послышался звон колокольчиков над дверью, и она отворилась, выпустив временного работника ломбарда на улицу.       Некто, собираясь идти домой и совсем не заметив приезжего, беспечно закрыл дверь, напевая запоминающуюся мелодию из рекламы содовой.       Глянув на витрину, кичась качеством компоновкой товара, витающий в облаках наконец-то оглянулся на человека у гидранта и прищурился.       При свете одного лишь фонарного столба, оба Пайнса, не отличаясь хорошим зрением, всматривались в лица друг друга.       И если работник ломбарда достаточно быстро опознал родного человека, то Стэнфорд не знал, кем ему приходится парень, даже когда тот набросился на него, прижав к сердцу.       — Стэнфорд! Как же я рад тебя видеть!       — Здрасьте, — выдавил из себя Шестопал, задыхаясь в удушающих объятьях и плохо соображая, что вообще происходит.       Любитель обниматься отстранился, одним движением вытер намокшие от наступающих слёз глаза рукавом потрёпанной дублёнки, и нахмурился.       Вблизи его удалось рассмотреть получше. Парень лет двадцати выглядел чертовски знакомо... До жути знакомо.       С нежно-розовым румянцем на щеках и фирменным хохолком их семьи, он сочетал в себе черты Филбрика и Кэрин Пайнсов. Из мрачноватой семьи его выделял, разве что, восторженно-легкомысленный блеск в глазах, что навечно поставил на нём клеймо оптимиста.       — Ты чего? — наигранно обижено спросил знакомый незнакомец, смешно сморщив нос, — Родного брата не узнал?       В туманной голове появилось две теории, одна хуже другой... И первую он отмел сразу же.       Сердце на секунду сжалось, но это был, очевидно, не его брат-близнец. Да, они достаточно похожи, но одинаковыми их назвать было сложно.       А значит...       — Шер... Шерми?       Нет, бред какой-то... Шерми в этом году исполнилось девять лет, это невоз...       — А кто же ещё? Мать Тереза?       Старший брат отрешённо хлопал глазами, ничего не понимая.       Он привык связывать всё непонятное со своей страстью — аномальными явлениями, и эта непонятка просто не могла стать исключением.       Может быть, учёный подумал бы получше, проверив все теории происходящего, включая и ту, что это может оказаться простой необычной шуткой, но годы, проведённые в сверхъестественной глухомани, давали о себе знать.       Вероятно, он немножечко рехнулся, сидя в своём домике в лесу. Это бы вполне объяснило, почему носки у него воруют феи, а еду — гномы.       Значит Шерми — временная аномалия? Жертва искривления времени?       Теоретик, прикидывая возможные причины феномена, медленно потянулся к чемодану за дневником, как обычно охотники тянутся к ружью, чтобы не спугнуть добычу.       Не менее недоумевающий младший братик был очень близок к тому, чтобы стать подопытным кроликом, но, на своё счастье, он во время решил поделиться хорошими новостями, снова повергнув исследователя в шок.       — Я женился! Мама тебе говорила?       Ещё как говорила, только он тогда и слушать не хотел про эту свадьбу, брата и его невесту, представляя себе того самого брата, на котором висел ярлык негласного табу.       Близнец заявлял, что тут и обсуждать нечего — разведутся через месяц и с концами.       Но теперь осознав, что, по абсурдному стечению обстоятельств, речь всё это время шла не о том брате, псевдо цинику стало стыдно.       С другой стороны, то ли ревность к Стэнли, то ли зависть его успеху в личной жизни, что душили всё это время, в одно мгновение забылись, и неудачливый любовник смог вздохнуть с облегчением.       — Д-да... Кажется, говорила...       Шерман сразу приободрился и стал походить на счастливую собаку, встретившую своего хозяина: для полноты образа не хватало только виляния хвостом. С интересом обойдя редкого гостя со всех сторон, он энергично потащил его к дому, предварительно выхватив чемодан у него из рук.       — Мы никак не могли до тебя дозвониться тогда! Орегон — та ещё глушь, да?       — Этим летом гигантские летучие мыши погрызли телефонные линии... — оторопело ответил брат из провинции, на ходу поправив битые очки.       Ломбард изнутри изменился в основном благодаря новому ассортименту. Не смотря на это, в лавке всё еще можно было заметить товары, ждущие своей покупки с 60-тых.       «Залог Пайнсов» предлагал огромный выбор товаров на любой вкус и бюджет, начиная с винтажного шмотья и музыкальных инструментов и заканчивая дорогими наручными часами и старинными канделябрами.       Стены украшали картины в золотых рамках с крупными ценниками для особо одарённых посетителей. На одной из таких репродукций была изображена каравелла, бегущая по волнам.       Её никто не собирался покупать, и Шерми положил на неё глаз. Может, получится утащить картину с собой в Калифорнию, как память о Джерси...       Рано, конечно, о таком думать, его ещё даже на работу не утвердили... Но он думал.       Шерману сделали расклад на картах и ему выпал Шут и Колесница. Он понятия не имел, как это понимать и что это значит, но мама сказала, что всё у него будет хорошо! Магия!       У них вообще волшебная семья! Мама почти настоящий оракул и колдует самые вкусные блинчики, отец магическим способом втюхает вам что угодно, Форда в детстве прокляла умом какая-то злая ведьма, не иначе, а Стэнли... Стэнли может заставить ваш кошелек по волшебству исчезнуть! Пуф и плакали ваши денежки!       Сам же Шерми не так давно понял, что он технический маг! Всего за двадцать пять баксов он разберёт ваш магнитофон на мелкие детальки и не факт, что соберёт обратно!       Вот оно — настоящее чародейство!       — В любом случае, я рад, что мы наконец-то соберёмся всей семьей! — продолжал болтать он, приобняв брата за плечи, ведя его к двери в служебное помещение, где находилась лестница в жилую часть дома, — Завтра познакомлю тебя с моей женой! Жаль, всё-таки, что ты не смог приехать на нашу свадьбу... Она была скромной, но со вкусом!       Оказавшись на пороге родного дома, блудный орегонский сын оказался в крепких объятьях матери, и её объятия были даже удушливей объятий брата.       Не то чтобы он был против... Он скучал по маме и папе, но никогда бы в этом не признался.       Несмотря на свою вечную суровость, его обнял даже отец, сказав, что он впечатлён. Это считалось высшей формой похвалы.       — Боже мой, как ты похудел! Чем ты там питаешься? Что с очками? — приговаривала мать, снимая с него пальто. Не дождавшись ответа, она продолжила восхищаться сыном, — Мы с отцом так гордимся тобой! Все постоянно спрашивают, как там наш дорогой Стэнфорд, и я с гордостью рассказываю о твоих достижениях!       — А обо мне спрашивают? — вставил слово Шерми с надеждой в голосе.       Родители за секунду посерьёзнели, переведя взгляд на младшего ребёнка, который успел десять раз пожалеть, что спросил.       — Им было достаточно услышать, что ты собираешься гоняться за Калифорнийской мечтой, чтобы больше никогда тебя не упоминать, — холодно ответил ему отец, скрестив руки на груди.       Мечтающий о лучшей жизни понурился, шмыгнув носом.       Когда Шерми что-то не нравилось, он брезгливо корчился, в точь в точь повторяя мимику своей мамы, и этот раз не был исключением.       Кэрин скривилась вместе с ним и, схватив младшего сына за меховой воротник, начала внимательно разглядывать его лицо, выискивая в нём изъяны.       — Ты вообще пользуешься той умывалкой для лица, которую я тебе подарила?       — Если честно, я её ещё не открывал...       — Я предвидела это, — сказала женщина, отпустив воротник и похлопав его по плечу, — Значит, занеси мне её завтра, я верну в магазин.       — Но...       — Мы не миллионеры, Шерман.       Последнее слово всегда было за отцом.       — Да, пока что, — пожал плечами Шерман, попятившись к выходу.       Форда живо поволокли в гостиную, бурно рассказывая все последние новости и немногословно дополняя слова жены.        Напоследок он оглянулся на брата в дверях.       Тот грустно ему улыбнулся и ушел, прикрыв за собой дверь.       Во всей этой канители учёный совсем не заметил, как его накормили чуть ли не с ложечки и уложили спать в пустующей детской комнате, щедро одарив поцелуями, пледами и полотенцами.       Буквально рухнув на первый этаж двухъярусной кровати, он старался не смотреть лишний раз по сторонам, чтобы не сыпать соль на рану.       Близнец был уверен, что комната доверху забита их детскими вещами и остальным хламом, который он не хочет видеть.       У шкафа мужчина успел разглядеть только светильник, но в темноте свеч не считал и до конца не был уверен, отцовская ли это менора или мамина фамильная ханукия. В каком году последний раз зажигали хоть одну из них — большой вопрос.       Пайнсы давно не празднуют Хануку.       Отвернувшись от детской к окну, Шестопал вспомнил, как раньше любил перед сном мечтать о своём будущем, разглядывая звезды на темно-синем небе.       Иногда его сосед по комнате так громко храпел, что приходилось любоваться ими всю ночь...       В третьем классе ему даже посчастливилось увидеть комету посреди ночи! Именно комету, а не падающую звезду, ведь все знают, что звезды не падают!       Тогда он её зарисовал прямо в своём домашнем задании по естествознанию с докладом о соснах, схватив первую попавшуюся тетрадь. Рисунок — очень важная часть исследования! Даже позднее время суток не могло остановить научный процесс!       Маленький Стэнфорд не знал, что в ту ночь его временами храпящий сосед по комнате шёпотом загадал желание на падающую звезду, попрося её сделать так, чтобы они с братом никогда не расставались.       Стэнли ночевал на парковке, смотрел с братом на одни и те же звёзды. Кочевой аферист зарекался больше никогда не загадывать желания на звёзды.

***

      Очередное утро просыпаясь под клёкот чаек, в полудрёме ему снилось, что он всё ещё маленький мальчик, разгадывающий тайны пляжей Нью-Джерси, и вся эта взрослая серая жизнь оказалась просто странным сном.       Но в зеркале его как обычно встретил мужик под тридцатник.       М-да. К Рождеству стоит побриться.       Беря в руки отцовскую пенку для бритья, Форд подумал, что нужно придумать более быстрый и эффективный способ бритья.       И когда учёный его придумает, ему станет настолько лень бриться обычной бритвой, что он предпочтёт каждый раз сжигать себе лицо.       Когда он чистил зубы, в окне он заметил знакомого, гуляющего с какой-то девушкой под ручку. Он так и не распознал, кто конкретно из ненавистных близнецов-блондинчиков это был: Аскот или Дики.       В любом случае, Форд очень хотел сплюнуть на него зубную пасту, но постеснялся.       Жена Шермана оказалась достаточно приятной, но на контрасте со своим энергичным мужем, она казалась уж слишком апатичной.       Муза называла её эксцентричной флегмой, когда они сплетничали по вечерам, уединяясь на заброшенной пристани.       Невестка играла на саксофоне и была не так уж и разговорчива. Наученная горьким опытом, она поделилась, как рада тому, что вышла замуж не за музыканта, что умеет играть только на нервах.       За эти пару дней до Рождества они с ней перекинулись всего парой слов, чего нельзя сказать о Шерми.       С Шерми невозможно было перекинуться парой слов, так как любой разговор с ним мог продолжаться до тех пор, пока он не найдёт себе новую жертву.       Спросив его, где лежат ёлочные игрушки, Стэнфорд навлёк на себя часовую беседу об искусстве выдувания стекла.       Честно говоря, это была не беседа, а, скорее, монолог, основанный на пересказе книжки о стеклодувах, прочитанную из чистой любознательности.       С одной стороны, приятно слышать брата после стольких лет, но лучше бы он молча помогал с ёлкой, которую они ставили впервые, ради его жены и её семьи.       Маме было очень важно поддерживать хорошие отношения с новыми родственниками. Может потому, что она надеялась на финансовую поддержку молодожёнов, пакующих манатки в Калифорнию.       Ортодоксальными евреями они, очевидно, не являлись, иудейским традициям следуя с периодичным успехом. Филбрик, как агностик и заядлый скептик, предпочитал использовать эти традиции скорее в целях воспитания, как это было с той же бар-мицвой близнецов. Никто не был против в полной мере отпраздновать католическое Рождество вместе с гостями.       Закончив с ёлкой, учёный, в отместку за безделье, нативно усадил перед собой жертву временной аномалии и усердно стал её допытывать.       Результата как такого это не дало.       Шерман искренне не понимал, чего от него хотят, на каждый наводящий вопрос со всей своей невинностью отвечая, что девять ему было тринадцать лет назад и все это знают.       И все и вправду это знали.       Аномальный мог спокойно пересказать всю свою жизнь от начала до конца в мельчайших деталях, что он в итоге с удовольствием и делал.       Может, Стэнфорд и вправду рехнулся?       Слушая эпос о вафле Шерми, которая упала на пол сиропом вниз в 77-м, он всерьёз задумался о собственной вменяемости… В который раз?       На нервной почве, исследователь даже не смог исписать весь блокнот несвязными примечаниями, как он обычно делал, чтобы позже рассортировать для дневника.       По возвращению в Орегон, записывать в дневник было особо нечего. Пара заметок о странностях временных аномалий и страницы не заняли. К тому же, корпя над оформлением, он совсем не помнил к чему и когда он заинтересовался временными парадоксами и что за анонима допрашивал…       К вечеру кануна Рождества расследование пришлось отложить, и трудоголик чуть ли не впервые этому не сопротивлялся. Сегодня наконец-то выдастся шанс празднично потрапезничать, и он собирался впихнуть в себя столько, сколько сможет.       В Гравити Фолз занятому одиночке вроде него легче найти четырёхлистный клевер, чем поесть домашней еды.       Нет, правда. Эти клевера не такая уж и редкость, они появляются везде, где ходит Лепрерог. Особенно много их становится семнадцатого марта…       Прозвучит безнравственно, но возможность вкусно поесть — это одна из причин, почему Стэнфорд вообще согласился приехать…       Дело в том, что когда он отвечал на мамино приглашение — он был очень и очень голоден.       Ты не ты, когда голодный! Не принимать решения на голодный желудок станет для него негласным правилом.       Набирая себе полную тарелку всего помножку на праздничном ужине, изголодавшийся совсем не заметил, как у него стащили то, что он специально припрятал под стол.       Шерми не досчитался своих подарков под ёлкой. А поскольку старший брат не утруждал себя упаковкой гостинцев, младший немудрёными вычислениями вычислил, кто именно зажал ему подарок.       Хорошенько поразмыслив, Форд решил, что его подарок брату будет уже немного… Неактуален.       Понял он это уже за ужином. Поздно понял.       Котелок, занятый мыслями о еде, не сварил ничего лучше, чем незаметно скинуть графические романы под стол, чтобы подобрать их, когда все разойдутся.       Незаметно не вышло — все знали, что под столом теперь лежит что-то и тактично это что-то игнорировали. И только назойливый Шерман их нашёл, не постеснявшись залезть под стол при родителях жены.       Может временной аномалии и вправду было за двадцать, но мозгами она навсегда застряла в детстве.       Кто ж ещё расскажет будущим внукам о съедобности зубной пасты, придумает кличку, на которую ребёнок будет откликаться охотнее, чем на своё имя, и научит засовывать мармеладных червячков в нос? Мать Тереза?       Первой из-под стола показалась его рука, победно держа свои неактуальные подарки. Следом высунулась и вторая рука, вопросительно указав на первую, в то время как её хозяин игриво обратился к Стэнфорду.       — Братец, это мне?       Опоздавший на тринадцать лет даритель почувствовал, как его уши и щеки наливаются кровью от стыда, и потупил взгляд в тарелку, стараясь не смотреть никому из присутствующих в глаза.       — Да, но...       — Шерман, — с упрёком окликнули подстольного мать и жена одновременно, заставив того мгновенно вскочить на ноги.       Чистосердечно считая, что его упрекают только в том, что он трогает пока что вещь брата без спроса, парень уверенно оправдался, переведя стрелки:       — Что? Он же мой брат! И это вы ещё не знаете, какой это он у нас шутник! С порога сделал вид, что меня не знает!       Мистер Пайнс, всю жизнь трудившийся на благо семьи, такой юмор не воспринимал и от самого толкового сына не ожидал.       Не ожидал, поэтому и обернулся на сына, вскинув бровь.       — Это правда, Стэнфорд?       Из-за темных солнцезащитных очков, которые отец носил постоянно, его глаз не было видно, но что-то подсказывало, что в них теряется уважение.       А терять уважение отца было больно.       Теперь понятно, почему именно Орегон. Далекий Орегон даёт возможность свободно дышать, без дамоклового меча родительских мечтаний над головой.       В Нью-Джерси же он чувствовал, как остриё меча упирается ему в самую макушку, готовясь вонзиться в любую минуту, стоит только сказать что-то не то.       — Я...       — А ну, дай-ка посмотреть, что тут у нас... — прервал его роковое признание Шерман, рассматривая мультяшные обложки подарка, — Это что, комиксы про говорящих уток?       Заботливый брат, покупая подарки, совсем не ожидал такого внезапного взросления.       Продолжая смущенно гипнотизировать тарелку, он тихо промычал что-то невнятное, но утвердительное.       К всеобщему удивлению, лицо Шермана засияло наивной детской радостью и Стэнфорд наконец узнал в нём того маленького Шерми, что кидался на него с объятьями, когда он приезжал домой в дни свободные от учёбы, экстра-учёбы и дополнительной экстра-учёбы.       Чем больше времени он с ним проводил, тем привычнее становилось видеть его взрослым.       Словно так теперь и должно быть... Словно само время хотело, чтобы его теперь воспринимали именно так...       Хм, а это в какой-то степени могло бы объяснить, почему родителей ничего не смущает… А что если...       Святая Мария Склодовская-Кюри, время само латает свои дыры! Оно само зашивает свои искривления! Вот оно! Эврика!       Конечно же! Как он сразу этого не понял? Именно поэтому никто и не помнит, что...       Не помнит что... Не помнит...       Не помнит что?       О чём он вообще только что думал?       Вот прямо... Крутится эта мысль в голове, но он никак не может снова её поймать... Это было что-то очень-очень важное и как-то связано с...       О, ветчинка.       Давно он её не ел. Тушёнка вытеснила собой весь остальной рацион.       — Это же «Четырёхцветный»! Винтажные выпуски! Вот этот 178-й номер — дебют Дядюшки Эбенезера! — восхитилась аномалия, которую теперь уже точно никто за аномалию и не считал, — Не помню, чтобы я говорил тебе, что начал увлекаться комиксами! Я их коллекци…       Он тотчас поймал на себе укоризненный взгляд отца, что считал комиксы несерьёзной забавой для детишек, не под стать женатому мужчине.       Филбрик, являясь ветераном Второй Мировой, не выносил ребячество и слабохарактерность, к которым у младшеньких есть особая предрасположенность.       Когда оба близнеца покинули отчий дом, третий ребёнок стал единственной маминой отрадой и вниманием обделён, естественно, не был, сколько бы ни было ему лет.       Парень замялся и попытался оправдать свою инфантильность.       — Сейчас вот в комиксах сюжеты стали серьезней… Темы там… Актуальные… Не как в детстве...       Мистический северо-западный городок бесспорно застрял в 50-тых, но неужели настолько?       Две недели назад, подарки покупались спустя рукава в полудремотном состоянии, и всё от того, как основательно учёный бахнул снотворного за ночь до шоппинга.       Никто даже и не задумывался, сколько лет эти комиксы, купленные в магазине «От заката до рассвета», пролежали в той картонной коробке у кассы.       Кто знает, может перед тем, как попасть в корзину Шестопала, а потом и в цепкие руки Шерми, они принадлежали какому-то ребёнку из Гравити Фолз, что по какой-то причине отдал свои выпуски супругам Даскертон на продажу.       Судя по тому, как Шерми не хотел выпускать свой подарок из рук даже под папиным надзором и буквально светился от счастья, эти комиксы ему гораздо нужней.       Вздохнув с облегчением, Форд попытался абстрагироваться от всего, что не еда.       Поскольку его мама постоянно протягивала ему тарелки с разными блюдами, чтобы откормить его на годы вперёд за один вечер, от мамы абстрагироваться не получилось.       Кэрин Пайнс мило забалтывала гостей, уверяя их в том, что она так точно предсказывает будущее, что никогда не покупает газет, и время от времени поглядывала на кухонные часы в виде солнца.       И чем чище становились тарелки, тем чаще женщина обращалась к циферблату, мрачнея с каждым ходом минутной стрелки.       Опаздывающего, которого она так напряженно ждала, задержали в Антлантик-Сити.       Задержали во всех смыслах, но он был решительно настроен приехать к родителям в сочельник.       Соусник у тарелки учёного сам по себе начал ползти к краю стола, подминая под себя красную скатерть.       Учёный, жадно жуя свой кусок индейки, легонько качнул головой тому, кто двигает посуду, давая понять, что сейчас неподходящее время для игр, и подвинул соусник на место.       Но соусник был непоколебим.       Соусник снова развернулся узким концом к краю стола и еще уверенней направился к цели, грозясь вылить хумус прямо на пустующий стул возле Шестопала и ему самому на колени, просто из вредности.       За оживлёнными разговорами и звоном бокалов, никто другой из присутствующих даже и не заметил нахальную посудину.       Всё же посмотрев туда, куда двигался неудержимый соусник, свидетель пришествия дьявола в облике кухонной утвари внезапно осознал, что стоящего рядом стула не должно тут быть.       Он отличался от остальных стульев. Его точно притащили из детской, не смотря на то, что стульев в столовой на всех гостей хватило.       Просчитались или ждут ещё кого-то?       Его так увлекли кушаньем и застыдили комиксами и шутками, что он не сразу заметил не только стул, но и весь вечер пустующую тарелку рядом с собой.       Этот стул на пару с тарелкой ждал последнего гостя с дурной привычкой постоянно опаздывать.       Сопоставив этот факт с маминым поглядыванием на часы, ему поплохело и он подавился, привлекая к себе внимание всех за столом.       Откашлявшись, Стэнфорд с ужасом уставился на мать, сидевшую напротив.       Та поняла его без слов.       Обычно угрюмая женщина ласково улыбнулась и привстала, потянувшись к сыну через весь стол, чтобы взять его за руку.       В тёмно-карих глазах, подчёркнутых фиолетовыми тенями и ярко-красным платьем, читалась надежда и отчаянное упование на примирение её детей.       — Я пригласила Стэнли на ужин, — призналась она.       Горло пересохло, а сердце, по ощущениям, камнем упало в желудок, переваривающий индейку.       Тело охватил неприятный трепет и такое же неприятное осознание, что его предали.       Он нерешительно выдернул руку из некрепкой хватки матери и убеждённо поднялся со стула, продолжая смотреть на неё, как атеист на пришествие Христа в его же День Рождения.       Этот атеист не мог поверить, что его заманили сюда этой идеей про сплочённую семью только ради того, чтобы помирить с братом.       Не зря он избегал подобных мероприятий, закрывшись в своём аномальном научном мирке. У него были на это причины, и теперь они стали наглядными.       Тяжело дыша, близнец смутно понимал, что делать дальше. Появилось острое желание сбежать пока не поздно, пока брат не пришел.       Не хотелось его видеть, ни под каким предлогом. Совсем не хотелось видеть отражение в зеркале вживую.       Боязнь этой неминуемой встречи обострилась как никогда раньше.       Теперь это уже не просто дурной сон, мучавший ещё с университета и покинувший его с появлением музы.       Теперь этот ужасный сценарий происходил в реальной жизни, наяву.       Очнувшись от потрясения ужасной новостью, близнец поморщился и устало потёр переносицу, всё ещё борясь со своей нервной трясучкой.       — Стэнли возвращает долг семье и действительно старается загладить вину, — продолжила Кэрин умоляющим тоном, — Просто выслушай...       — Мама, это Стэнли! — не выполнив её просьбу, воскликнул он, срывая голос на хрип, — Я бы на вашем месте никаких денег у него брал! Он либо нахватался кредитов, либо кого-то ограбил! Сколько он раз уже сидел? Раза три?       — Он мой сын и твой брат, несмотря ни на что, — твердо ответила женщина, выпрямившись, — Ты не можешь избегать его всю жизнь, Стэнфорд Филбрик Пайнс!       — Этот брат лишил меня будущего! Лишил нас миллионов! Лишил меня университета мечты, мама! Или вы уже забыли, что он сделал? Как он всё испортил?       — Стэнфорд.       Много чего ещё хотелось наговорить, наверное, даже очень глупого…       Но собственное имя, услышанное из уст отца, его остановило.       Всё остановило, на самом деле.       Замерли даже не менее флегматичные родители невестки, что до этих пор особо не обращали внимания ни на ползающего под столом зятя, ни на его родственника, вечно краснеющего то от стыда, то от гнева.       Имя было произнесено настолько сурово и равнодушно одновременно, что никто не посмел шелохнуться, пока Мистер Пайнс не закончил мысль.       — Не разочаровывай меня.       Терять уважение отца было больно. Каждый раз больно.       И чем старше он становился, тем хуже и телесней становилась эта боль. Если в детстве, влипнув в очередную неприятность, он ощущал разве что едкую вину внутри, то теперь, под тяжестью неоправданных ожиданий, его передёргивало. Как бритвой по нервам.       — Извините... Мне надо... Прийти в себя...       Впопыхах задев и чуть не разбив хамсу с молитвой на стене, отцовское разочарование направилось приходить в себя в ванную.       Место, чтобы приходить в себя, достойное, разве что, обиженного подростка, никто не отрицал, но альтернатив у него не было.       Не хотелось идти в детскую, в которую его поселили с надеждой, что он увидит их с братом старые вещи и смягчится под давлением воспоминаний.       Закрывшись изнутри, близнец спиной прижался к холодной двери и с безысходностью во взгляде уставился в пол.       «Бутылки шампанского пусты...       И погасли все огни.       Синими остались мы,       От вчерашней суеты...»       Из приоткрытого окна над бельевой корзиной доносилась приглушенная мелодия, смех и разговоры.       Жителям соседнего дома было весело.       Вслушавшись, он довольно быстро определил песню, но ему впервые не хотелось подпевать любимой группе.       Играла «Папочка, не напивайся на Рождество» и он всё ждал, когда она закончится, чтобы придаться унынию в тишине, но соседи назло продолжали перезапускать кассету.       Так вот как выглядят люди, которые не стесняются своей любви к поп-музыке… Счастливые люди.       Сам не зная зачем, Стэнфорд залез в ванную, как это делают сокрушенные люди в кино.       Но главным героем психологического триллера он не был, и пострадать красиво у него не вышло.       Зато вышло мокро.       На дне этой ванны всегда оставалось какое-то количество воды, как можно было об этом забыть?       Когда он был маленьким, пытался найти этому научное объяснение…       Оказалось, что в проблемах со сливом наука, увы, бессильна.       Только зря намочив рубашку и брюки, Пайнс объявил себя полным идиотом и улёгся поудобнее, ибо терять было уже нечего.       Напротив ванной висело зеркало, в котором он мог себя наблюдать.       Себя он наблюдать не хотел, поэтому резко задернул шторку для ванны, изолировавшись от мира.       Да, наверное, для этого он и залез в ванную — чтобы создать иллюзию пребывания в полном одиночестве.       Но от музыкального сопровождения и звуков за дверью изолироваться никак не выйдет.       «Счастливого Нового Года,       Счастливого Нового Года!       И пускай сбудутся начинания, мечты...       Или мы ляжем на землю и умрем.       Я и ты...»       Как же жизненно.       За дверью послышался хлопок и голоса.       Грубоватую манеру общения одного из них он узнал мгновенно, несмотря на то, что они не общались очень долгое время...       Около восьми лет, если быть точным.       И как только он услышал этот голос, внутри что-то оборвалось.       В тот момент стало понятно, что с побегом он опоздал.       Надо было смываться, пока была такая возможность и плевать на семейные взаимоотношения, а не прятаться в ванной, как трусливый зверёк в норке.       Именно так он себя сейчас и ощущал — зверьком, загнанным в угол.       Стэнфорда охватила давящая тревога, и внезапно стало тяжело дышать.       Глаза намокли, размывая окружение, и все мамины шампуни превратились в розовые кляксы.       Только этого сейчас не хватало.       Запрокинув голову, он с детской наивностью надеялся, что слёзы обиды втекут обратно.       У него была тысяча и одна причина, почему сейчас ни в коем случае нельзя было рыдать, но он ничего не мог с собой поделать.       «Счастливого Нового Года,       Счастливого Нового Года...»       Ванная комната сама по себе была настолько серой, что заметить, как помещение теряет краски, было заданием со звездочкой.       Бирюзовая шторка потускнела, и за ней показалась едва различимая фигура, похожая на человеческую.       Пелена слез искажала действительность, и темный силуэт человека казался бесформенным пятном.       Силуэт маячил все ближе и ближе, подняв над головой какой-то предмет.       Темный человек подошел к ванной вплотную. Предмет в руке, которым он замахнулся, обрел форму ножа.       Шторка стремительно распахнулась, сопровождаясь неприятным лязганьем.       Никакого человека с ножом за ней не оказалось. Только небольшой желтый треугольничек в шляпе.       Пайнс, похоже, от Альфреда Хичкока не фанател и совсем не впечатлился.       Даже внимания не обратил.       — О! Нашёл! — воскликнул треугольник, дотронувшись до плеча опечаленного друга, — Ты водишь!       Опечаленный друг не собирался ни отвечать, ни играть в прятки. Ему было гораздо важнее быстро стереть слёзы с лица, чтобы не позориться перед могущественным существом.       Однако, его слезы никак могущественное существо не смущали и, более того, даже не смешили.       Оно создало в воздухе упаковку салфеток и сочувственно протянуло её приятелю.       — На, а то твоему папаше вряд ли понравится твоя естественная реакция организма на внешние травмирующие факторы, это же так не по-человечески!       — Не по-мужски, — проскулило разочарование, приняв презент.       — Я так и сказал! Мужчины входят в категорию человеков, разве нет?       — Нет, ты не так понял... Плачут только… Девушки и дети.       — Девушки и дети не человеки?       — Нет… Да. То есть... — продолжая промакивать щеки салфеткой, он всхлипнул от неловкости и исправился, — То есть, я имею в виду, мужчинам нельзя плакать. Так принято.       — Почему?       — Ну… Потому что… Мужчины должны быть сильными, и…       — Почему?       — Разве ты не должен сам это понимать? Ты же тоже… Мужчина. Вроде…       — Я сгусток чистой энергии, у меня нет пола! Подстраиваюсь под социальную организацию и жду, пока кто-нибудь наконец-то мне объяснит ваши изменчивые правила, потому что я их так и не понял! Нет, я понимаю, что тестостерон, бла-бла-бла, но причём тут слезная жидкость? — Сайфер на секунду задумался, узким зрачком пробежавшись по предметам вокруг, и взгляд его наткнулся на розовые баночки шампуней, — О, к примеру, пурпур. Раньше всё было складненько-понятненько: благородный пурпурный цвет был редким и безумно дорогим. Не каждый король мог себе позволить краситель из иглянок! Естественно, все веками пускали на него слюни, я руки у них за него отрывал! Но стоило мне отлучиться и повечеринить пару веков, как я упустил тот момент, когда пурпур внезапно стал исключительно женским достоянием! Как это работает, умник?       Умник перестал слушать разглагольствование о гормонах и красителях где-то на третьем предложении, напряженно комкая в руках мокрую от слез салфетку, и очнулся только к заключению, виновато подняв глаза.       Если так подумать, такие вопросы ему задавать было в любом случае бесполезно.       Закрытый в себе человек, предпочитающий одиночество социуму, едва ли много смыслит в этом самом социуме.       — Ты и сам сейчас пурпурный, — ссылаясь на его покрасневшее лицо, заметил демон, уже не надеясь на ответ, — Как моллюск!       — Спихну на аллергию…       Лгун со стажем только посмеялся и потрепал протеже по голове, взлохматив и без того нечёсаные кудри.       — Не смеши! Шестопал не умеет врать!       — Значит, посижу здесь, пока лицо не высохнет…       Взгляд снова наткнулся на зеркало. Рядом со светящимся желтым треугольником, он как обычно увидел не себя и вполголоса признался, в первую очередь, самому себе:       — Я больше не хочу быть близнецом.       Всё было бы намного лучше, если бы в мире существовал только один Стэн Пайнс.       Стэн Пайнс привык иметь пару, свою вторую половинку. И раз пути у них разные, раз им не суждено быть вместе, то пускай жизнь даст им спокойно существовать порознь.       Без сожалений, отрицания и надежд.       А было бы ещё лучше, если бы она дала такую возможность с самого начала.       Зачем миру нужен Стэнли? Ради чего он существует? Единственное, что он может сделать полезного для общества — это хотя бы платить налоги...       — Что ты видишь в отражении? Ты так пристально на него пялишься, мне аж не по себе.       — Я вижу Стэнли.       — А я вижу амбициозного, талантливого, уверенного красавчика в самом расцвете сил!       Слова музы, не уточнившей, к кому конкретно они относятся, ученого порядком смутили, но получать комплименты всегда было приятно.       Приняв лесть на свой счет, он придурковато заулыбался, пока Билл, указав уже непосредственно на него в зеркале, не добавил:       — О, смотри, и ты рядом с ним! А раз ты рядом со мной, то ты тоже ничего! Иначе, почему я выбрал именно тебя, блестящий разум столетия?       Блестящий разум столетия проснулся от стука в дверь, обнаружив себя в ворохе рваных скомканных салфеток.       Настойчивый стук, похоже, продолжался уже какое-то время и прекращаться был не намерен.       Застигнутый врасплох вывалился из ванной, чуть не свернув себе шею и почти сорвав настрадавшуюся за сегодня шторку.       Заработав ещё одну трещину на очках и невольно разбросав салфетки по всему полу, он поспешил умываться, чтобы окончательно избавиться от улик своей слабости, перед тем, как открыть дверь.       К тому времени, как он закончил, стук стал затухать, пока и вовсе не прекратился.       Опершись на раковину, Пайнс с облегчением вслушивался в удаляющиеся шаги за дверью.       За дверью его уже никто не ждет, а значит, и спешить некуда.       — Лучше бы я остался дома и залипал на свои календарики… — прошептал он, рукавом вытерев лицо от стекающей воды.       Стэнфорд отмыл очки от соленых рыхлых пятен и тяжело вздохнул, оглянувшись на дверь, на свой единственный выход.       В голове появилась мысль, ему не принадлежавшая:       «Сделать это за тебя?»       Все за столом притихли и прислушались, как только из коридора зазвучала песня молодёжной христианской организации.       Кэрин отшутилась и направилась к сыну, обнадёживая себя радостью в его голосе.       Надежда в её глазах погасла, как только она выглянула в коридор.       Шумный близнец, натянув пальто только наполовину, несмотря на свою растрепанность, выглядел невероятно счастливым и уже с собранным чемоданом стоял у входной двери, весело отбивая каблуком в ритм песни, которую в бреду слышал только он сам.       — Как же ж круто состоять в Уай-Эм-Си-Эй, — со всей отдачей напевал Форд, проворачивая ключи в замочной скважине, — Как же ж круто состоять в Уай-Эм-Си-Эй-Эй...       — Стэнфорд, — позвала его мать со всей строгостью в тоне.       Её сын смолк и медленно повернулся лицом к женщине.       Смотря ей прямо в глаза с нескрываемым вызовом, он улыбнулся и резко дернул за ручку.       Дверь тут же открылась, намекая на скорую разлуку.       — Стэнфорд, — её голос дрогнул, — Я запрещаю.       Продолжая ядовито улыбаться, Стэнфорд склонил голову на бок.       — Так останови.       Миссис Пайнс потеряла дар речи и свою уверенность, нетвердо сделав шаг назад.       Материнское сердце подсказывало, что перед ней уже не её ребёнок. Это не может быть её ребёнком.       — Ма, — донесся с кухни до боли знакомый грубоватый голос, — Оставь его в покое.       Воспользовавшись моментом, одержимый скрылся за дверью, не удостоив родных прощания.       В полной мере осознав, что произошло, патологическая врунья прислонилась к стене, закрыв лицо руками.       На это Рождество она увидела одного из сыновей в последний раз. И знал бы этот сын, что сегодня был последний раз, когда он видел маму.       Стэнфорд Пайнс был глупцом.       Он уверял себя, что будет в порядке. Более чем в порядке.       Он работал, усердно работал, не зная, что работает не только на свои мечты.       В глубине души он подозревал, что заблуждается, что свернул куда-то не туда. Отражение в зеркале подсказывало ему это, но он продолжал идти, не смотря ни на что.       Гордость ослепляет, а гордыня, к которой он был так близок…       Гордыня убивает.       Мечты о корабле, о приключениях в море, о красотках, что встретятся по пути — мертвы. Они стали ещё мелочней конфетти из той рождественской хлопушки, которую он взорвал, сжигая мосты.       Что такое семья? Почему её так переоценивают? Он считал, что среднестатистический семьянин — это посредственный карьерист, не добившийся славы, признания или достатка.       Не реализовался в жизни? Что же, зато у тебя есть семья.       Попробуй растить своих детей лучше, чем твои родители растили тебя, и дай им шанс добиться того, о чём ты можешь только мечтать.       Именно из-за этой закономерности весь его жизненный путь он боролся за похвалу и признание.       Ломая очки за очками, с подачки отца продолжал ходить на бокс, изнемогая от постоянной боли. Выгрызал первые места на научных олимпиадах, оставаясь в компании книжек до ранней зари над Нью-Джерси. Делал домашнее задание за всю Старшую Школу Пляжа Стеклянных Осколков.       Делал всё что угодно, лишь бы гордились мать с отцом.       С каждым годом мнение отца становилось всё менее авторитетным.       Стэнфорда Пайнса не устраивала перспектива стать как они. Их смысл жизни заключался в воспитании чего-то стоящего, и справились они наполовину... Пусть Стэнли и Шерман продолжают эту традицию.       Сам он создан для чего-то большего, для чего-то великого.       Он гений столетья, чёрт возьми! Блестящий ум этого столетья!       К двадцати восьми годам у него на счету изобретение вечного двигателя, десять докторских, навык черчения без линейки, два тома исследований доныне неизученных явлений, а сейчас автор дневников на грани великого открытия, что сделает его одним из самых выдающихся учёных всех времен! Это будет что-то на голову выше изобретения электричества, что там уж говорить о древних греках, плескающихся в тазиках с водой...       Он добился таких высот не благодаря семье, а благодаря себе и своему кропотливому труду.       Его наследие будет гораздо значительнее неблагодарных, как и он сам, детишек.

***

      Небольшие настенные часы над проходом в ванну тикали слишком громко.       Каждый резкий звук для него превращался в жуткий скрежет, уничтожающий его барабанные перепонки.       За окном было темно, а завывания ветра просачивались в дом сквозь все щели, мучая слух не хуже часов.       А этот треск...       Мужчина нехотя перевернулся на другой бок и кое-как приподнялся, осмотрев тёмную комнату.       В мутной рассеянности он смог разглядеть зажжённый камин, в котором потрескивали дрова, объятые языками пламени.       Рука машинально потянулась поправить очки, чтобы сделать картинку чётче, но их на нём не оказалось.       Уткнувшись носом в диванную подушку, утомлённый наблюдал, как танцуют размытые огни в очаге.       Его усталое изнеможённое лицо подсвечивалось теплыми отблесками пламени, смягчая отцовские черты.       Приятное свечение умиротворяло, снова начало клонить в сон.       Он совсем не помнил, как приехал домой, переоделся и улёгся спать. Должно быть, мозг и вправду пытается забыть травмирующий опыт...       Тогда пусть забудет это Рождество. Желательно навсегда, чтобы ни один психотерапевт не смог достать его из подкорки.       За размышлениями о гипотетическом устройстве, способном стирать конкретные события из памяти, учёный заметил, что над камином висит незнакомое красное пятно. Даже несмотря на плохое зрение, он по непривычному цвету понял, что эта вещь ему не принадлежит.       Врожденное любопытство взяло верх над усталостью, заставив подсуетится.       Слушая, как хрустят его суставы, он сел и перевёл дыхание, прежде чем подняться.       Стэнфорд, прихрамывая, направился к камину. Непослушное тело всё никак не могло проснуться, отказываясь корректно функционировать.       Чем ближе он приближался, тем отчётливее становилось пятно, оказавшееся красным рождественским носком, которого в этом доме отродясь быть не могло.       Увесистое наполнение чулка было ещё загадочнее его появления.       Он был доверху наполнен зубами. На некоторых из них даже остались кусочки десны…       Размышляя, кто именно попутал берега — зубная фея или зубная мышка, исследователь не сразу почувствовал, что носок, ко всему прочему, ещё и влажный.       Всё же заметив вязкую влагу, он отнял руку от носка, чтобы найти на ней ярко-красные разводы.       Такие же разводы мужчина обнаружил и у себя под ногами, и даже успел испачкать в них носки…       А все потому, что липкие кровавые подтёки простирались от камина до самой двери, уже впитавшись в синий ковер.       Он представил себе, как густые катышки пыли из длинного ворса мешаются с ржавой клейкой жидкостью, и вздрогнул от отвращения.       Дверь с узорчатой резьбой со скрипом приоткрылась, пустив в темную комнату луч света, и вскоре из-за неё раздалось отдаленное пение:       — Лучше остерегайся!       Лучше с рассудком прощайся!       Лучше тебе не дуться,       Новость заставит ужаснуться...       Сайфер Клаус в твой город пришёл!       Приоткрытая дверь и поющее металлическое звяканье приглашали выйти и он принял это приглашение.       Прокравшись по такому же кровавому коридору к гостиной, хозяин дома заглянул в захламлённое помещение и совсем его не узнал.       В основном потому, что захламлённым оно уже не было.       Взъерошенный соня потер глаза и прищурился от яркого света люстры, который не усмирял даже большой оранжевый абажур с ромбовидными узорами.       Его приятель скучающе сидел за круглым столом и вертел в руках крупный алый плод, продолжая непринуждённо распевать свою персонализированную рождественскую песенку:       — Он сделку заключит,       Всё колючей проволокой украсит!       В носок оленьих зубов накидает тайком,       Сайфер Клаус не покинет твой дом...       Заметив, что в комнате он уже не один, демон разума вместе со стулом повернулся к дверному проему, откуда выглядывал заспанный Шестопал, и сделал вид, что только что узнал о его пробуждении.       — О! Вижу, Спящая Красавица наконец-то проснулась! Я уж думал, что ты проспишь Сатурналии! Или это я тебя разбудил? Не получается у меня звучать как Фрэнк Синатра, да? Жаль... Он, кстати, твой земляк, в курсе?       Красный чулок невольно выпал у поражённого Пайнса из рук, рассыпав по полу все зубы.       Такую реакцию у него вызвала, в основном, огромная елка до потолка в том месте, где должен был стоять его телевизор.       Теперь он понял, куда делся его хлам… Он разглядел его вместо украшений на ёлке.       На самой её вершине, словно вишенка на торте, красовался отрывной календарик, к которому он так хотел вернуться домой.       Двадцать пятое декабря календарика знаменовалось чёрно-белой фотографией Мэрилин Монро в бикини. А как же.       Больше всего удивило то, что дерево двигалось и совершенно этого не скрывало, потряхивая ветвями с навешенными на них бумагами и сверхъестественными трофеями.       — А, ты нашёл мой запас оленьих зубов! — продолжил Билл, указав на упавший носок и его содержимое, — Это твой бонусный подарок, на Хануку! Судя по твоим носкам, я там здорово всё испачкал… Извини за этот беспорядок, это всё гранат! Зимой он самый вкусный и, как ты уже видел, самый сочный!       Он взял со стола миску с чищенным гранатом и гордо показал ее сонному другу.       Одна из веток ели потянулась к миске, но треугольник ударил по ней ручкой со словами «это не тебе», и та отступила, пристыжено зашуршав иголками.       Все стало слишком абсурдным и больно походило на сон. А если это всё-таки не сон, то учёному срочно нужно было узнать, местонахождение его драгоценного телевизора.       После его коллекции винила, телевизор — самое дорогое, что у него есть! Без него собираемая годами фильмотека — это просто куски пластика и метры магнитной ленты.       — Мне это... Это правда или я всё ещё...       — Конечно, ты всё ещё спишь, — успокоила его муза, поставив миску на место, — Вот только почему это не может быть правдой?       Обычно Стэнфорд избегал визуального контакта с всевидящим оком, боясь утонуть в его жёлто-чёрной глубине, но почему-то не в этот раз.       А если так подумать, у него теперь есть собственный ангел-хранитель, знающий и умеющий всё!       Хотя, вряд ли именно ангел... Но что-то вроде.       Тогда Стэнфорд самый счастливый мальчик во всей Америке, чёрт возьми! Выкусите школьные задиры! Школьные задиры и Престон!       Престону такое даже и не снилось! И не может присниться, потому что он не гений XX века, ха! Талант за деньги не купишь!       Ликующе засмотревшись на друга, обдумывая свое невероятное везение, гений не сразу смекнул, что от него чего-то хотят.       Сайфер переводил взгляд со своего подопечного на подножье елки и обратно, начиная раздражаться от его невнимания.       Подкупает, что от тебя кто-то совсем без ума, но лучше бы этот кто-то просто бездумно подчинялся!       Тормознутый намеки понимал плохо, но этим вечером ему потребовалось менее двух минут, чтобы сделать то, что от него хотят. Рекорд!       Под ёлкой, куда ему указывали, что-то лежало. Он догадывался, что именно там лежит, и ему внезапно стало неловко.       С опаской косясь на живую ель, охотник на паранормальные явления поднял с пола свой сачок для ловли глазышей. Рабочему инвентарю не посчастливилось стать ёлочной игрушкой, зато он помог выгрести из-под дерева свёрток.       Притащив этот сверток к себе и присев на колени, Форд принялся разворачивать упаковку, ожидая увидеть внутри еще одну недостающую деталь набора «Собери оленя по кусочкам».       Это было бы во вкусе музы, но его ждало облегчение. По крайней мере, это было не отрубленное ухо.       — Я уже себя ненавижу за этот подарок, но так уж и быть, — прокомментировал Билл, подперев свою грань кулачком.       — Это...       — Стилофон, да. Я подумал, что раз тебе так нравится синтетическая музыка и меня ей выбешивать, то почему бы тебе не научиться играть её самому? К тому же, это меньшее зло... Буквально маленькое зло...       — А-а-а, вот оно что. Ты дал мне пару уроков фортепьяно и теперь боишься, что я куплю синтезатор?       — Какие мы догадливые, — фыркнув, съязвил демон.       Одарённый мягко рассмеялся, небрежно запустив руку в кудрявые волосы.       Поправить прическу таким образом у него не вышло, потому что такое без тонны шампуня, зеркала и расчески непоправимо.       — Спасибо. Но в следующий раз предупреди меня о своей щедрости заранее, чтобы я тоже приготовил тебе что-то. Мне неловко.       — Сотрудничать с тобой — уже подарок, Фордси.       Так слащаво его еще никто никогда не называл.       В смущённом замешательстве Фордси подавился слюной и закашлялся на пустом месте, краснея не то от стыда, не то от нехватки воздуха.       Скучающе наблюдая за последствиями своего баловства, треугольник для себя отметил, что приторностями действительно можно убивать.       Достаточно просто дать нежную кличку и не обласканный вниманием контингент уже задыхается.       Позже окажется, что с маленькими кровожадными девочками это не работает. К ним недостаточно обращаться в уменьшительно-ласкательной форме. Их этим не скопытить.       Они и сами скопытят кого угодно. Своей невыносимостью и умением заставлять себе симпатизировать.       — Кстати говоря, Фордси... Ты себя хорошо вёл в этом году?       — А какая разница, Сайфер Клаус? — с уколом ответил мужчина, когда его отпустило, пытаясь таким образом отомстить за слюну, попавшую не в то горло.       — Большая! Если ты себя хорошо вёл, то тебя заберёт Полярный Экспресс, а если плохо — Бесконечный Поезд, который будет катать тебя по кругу, пока ты сам не решишь свои психологические проблемы!       Как всегда получив от музы какую-то загадку в качестве ответа, он хотел переспросить, причем тут поезда, но вместо этого притих и прислушался.       Ему показалось, что он слышит трезвон семафора.       Трезвон семафора у железной дороги...       Нигде поблизости нет рабочей железной дороги!       Следом с улицы стали доноситься прерывистые гудки, гул и свистки.       Единственная включенная лампа замигала и потухла, предвещая приближение большой разрушительной силы. Это подтверждало и то, что половицы в хижине начали потрескивать и весь дом буквально задрожал.       Пайнс успел поймать календарик с Монро, упавший с елки, и в голове его пронеслись смутные воспоминания о маминых преувеличенных рассказах про Нью-Йоркские землетрясения 40-вых.       Синхронно со встряской окна залились ослепительным светом, и снаружи послышался рокот, что плавно перетек в ритмичный стук тяжелых колес по рельсам.       — Ту-ту! — перекрикивая шум, смеялся Билл, равнодушный к происходящему вокруг, — Поезд прибывает на станцию, Шестопал! Так выйди и посмотри, каким мальчиком ты был в этом году!       Пайнс выскочил на заснеженный двор, продолжая натягивать первую попавшуюся обувь.       В спешке растяпа перепутал правый и левый ботинок и совсем забыл их зашнуровать — так не терпелось ему попасть наружу.       В паре метров от его крыльца протянулись рельсы, начинающиеся от поворота с главной городской дороги и ведущие в ночную снежную бесконечность среди сосен и скал.       Преодолевая глубокие сугробы, он подбежал к железной дороге, по которой пыхтя и пуская клубы дыма из трубы, шёл мощный паровоз.       Сначала показалось, что поезд мчится с безумной скоростью, но, на самом деле, он уже давно сбавлял ход, замедляя движение.       Транспорт затормозил и по инерции протащился еще несколько метров, прежде чем окончательно остановиться.       Грузные вагоны с грохотом встряхнуло и всё вокруг заволокло густым паром.       Стоя по колено в снегу и рассматривая очертания поезда в белой дымке, Стэнфорд поверить не мог, что его зачастую камерные сны могут получить такой размах, чтобы вместить в себя целый поезд!       Настоящий поезд, с фонарем в массивном стальном локомотиве и растягивающимся рычагом у огромного среднего колеса.       Дверь вагона перед ним с неким сопротивлением распахнулась, рассеяв пар, и в проходе появился его знакомый в фуражке кондуктора, вместо цилиндра.       Бедняжка во снах примеряет на себя все профессии, пашет за весь рабочий персонал, и хоть бы один гениальный гений это заметил...       Треугольник достал из себя карманные часы на цепочке и вслух возрадовался увиденному на них:       — Ах, точно по графику!       Не было никакого графика. Даже если бы Шестопал застрял в сугробе и барахтался в нем полтора часа — поезд всё равно пришел бы вовремя.       Всунув часы обратно в себя, он перевел взгляд на остолбеневшего человека у вагона.       Демон разума помахал ручным компостером у него перед носом и спросил с будущего пассажира документ, который, в общем-то, и не требовался.       Но раз примерять на себе профессии, то основательно, так?       — Билетик?       У ошалелого будущего пассажира разбегались глаза и он с открытым ртом пытался наконец решить, на что глазеть: на поезд или на компостер в руках кондуктора.       Так и не дождавшись отклика, Сайфер вымученно вздохнул и сам вытянул золотой билетик из кармана синего халата ученого, наспех наброшенного на ночную рубашку.       — Куда он идёт? — в конечном итоге поинтересовался владелец билета, дрожащей рукой указав на поезд, словно без этого жеста собеседник бы не понял, о чём речь.       — Ну-с, я тебя ещё не окунул в омут твоих детских травм, а значит это Полярный Экспресс! Как ты думаешь, мозгоньяк, куда идет Полярный Экспресс?       Владелец сна отстранённо рассмеялся. Заметив истерические нотки наступающего безумия в своих смешках, ему стало еще смешней.       — На Северный... Полюс... К Санте!       — Ого! Как ты догадался?       — Но мне... — он схватился за голову, продолжая давиться хохотом, — Мне, чёрт возьми, двадцать восемь!       — И я даю тебе шанс вкусить детство, которого у тебя никогда не было, — закончил за него фразу мозговой паразит, — Ну что? Так и будешь стоять на морозе или может запрыгнешь в вагон и узнаешь, как христиане сделали древнеримский праздник религиозным, а потом пришел капитализм и исковеркал их религиозный праздник рекламой газировки?       Билл протянул руку ему руку, но Пайнс, внезапно для себя, замялся.       Интуиция подсказывала, что не стоит этого делать. Что ему вообще не стоит здесь быть.       С другой стороны, вдруг этой ночью ему повезёт исполнить мечту детства и в переходе между вагонами встретить Дану Ковальчик…       — Ну же, не стой столбом, — подбодрила муза, почуяв сомнение в нерешительности, — У нас на борту есть горячие напитки, — он нарочито закашлялся, — И крепкие напитки, если ты понимаешь, о чём я!       Без сомнений легче жить. Это аксиома, твёрдый факт.       А любой знает, что учёные любят факты.       Стэнфорд взял треугольника за руку, и тот втащил его внутрь вагона.       — Знаешь, Монтесума, король Ацтеков, просто обожал горячий шоколад! Выхлёбывал по пятьдесят литров каждый день! Собственным глазом видел! — послышалось из тамбура перед тем, как дверь захлопнулась.       Раздался гудок, заскрипели колеса, и поезд стал медленно набирать ход.