— Я не хочу опорочить тебя.

      Се Лянь носился по дому в поисках своей ненаглядной Жое, своевольно решившей поиграть с хозяином в затянувшиеся догонялки. Было довольно-таки забавно наблюдать, как запыхавшийся небожитель бегал по комнате за резвой белой лентой, путаясь ногами в то и дело поднимающихся полах платья. Это заметил и Хуа Чэн, с очарованием смотревший за происходящей картиной, — созерцать своего Принца ему никогда не надоедало.       Умиротворённо скользя по драгоценной фигуре взглядом, Сань Лан наслаждался каждым движением своего возлюбленного, пусть и в некоторой мере неуклюжим; звонко раздающимся вздохом, мимолётным взором, что тот мельком бросал из-под длинных ресниц в его сторону, заставляя, всего на секунду и не более, но забыть, что он и без того не дышит, а не обездвиженные лёгкие остановились из-за чужих переливающихся на свету глаз.       Для Хуа Чэна, градоначальника Призрачного города и демона Непревзойдённого ранга — беспрекословный послужной список, — значение имела лишь одна странствующая в этом мире душа — Се Лянь. Для него он освещал тернистый и укрытый непроглядной тьмой путь ярче солнца, развеивая ядовитый мрак; красивее вод хрустального озера, нежно расходящихся кругами от коснувшейся глади ветви ивы; нежнее бархатного лепестка розы и прекраснее звёзд в ночи, что верно служат нуждающимся ориентиром.       Демон, с виду жестокий и беспощадный, неумолимый ни перед кем, был до невозможного ласковым со своим божеством, посвящая без раздумий каждое до единого мгновение ему. Найти равного — даже близ стоящего — Хуа Чэну в восхищении Се Лянем и благоговении пред его лишённым любых изъянов ликом невозможно. Немыслимо, что сыщется хоть кто-нибудь способный на более глубокое и давнее чувство, такого не может быть.       — Гэгэ, может, тебе помочь? — с улыбкой произнёс Хуа Чэн и продолжил выискивать взглядом обнажающиеся во время бега ступни Се Ляня.       Запыхавшийся и явно вымотанный бесплодной погоней, он только и смог, что скороговоркой ответить:       — Не переживай, Сань Лан, я прекрасно справлюсь сам, — и тут же, в опровержение своим словам, споткнулся о длинные одеяния. Не успев даже вскрикнуть, Се Лянь оказался в надёжных руках мужа, держащих его крепко и уверенно. — Всё же, я поспешил с ответом, — неловко потёр щёку Се Лянь, обезоруживающе усмехаясь.       — Ну вот, гэгэ, теперь в комнате такой беспорядок, — демон оглядел разбросанные вещи на полу и кратким щелчком призвал стоящих за дверьми слуг, чтобы те немедленно всё возвратили на свои места. Сам же плавно прошёл на балкон, опускаясь с драгоценной ношей на диван. — И что же между вами такое случилось, что она, ни с того ни с сего, начала убегать от тебя?       — Оу, ну как сказать, — на миг застыв в раздумьях, Се Лянь перевёл тему, смущённый тем, что всё ещё сидит на чужих коленях: — Можешь отпустить меня, Сань Лан.       Хуа Чэн выполнил его просьбу и теперь любовался поднявшимся и вставшим напротив небожителем, что переминался с пятки на носок. Но стоило Се Ляню заглянуть тому в глаза, один из которых был надёжно сокрыт плотной повязкой, как Сань Лан их отводил без всякой на то причины. Стеснения между ними не было — со стороны Хуа Чэна уж точно, в чём не было ни малейшего сомнения, ведь это Се Лянь совершенно беззастенчиво мог покраснеть даже от безобидных вещей. Не желал видеть лицо Наследного принца? Полнейшая несуразица и бред, как о подобном может вообще идти речь!       В голове спешной юлой вертелась лишь одна-единственная мысль, кажущаяся самой правдивой: Хуа Чэн не желал, чтобы всматривались в его собственные глаза. Се Лянь был уверен — спроси он прямо и ему скажут, даже если ответ захочется утопить в море, пряча неприятную истину в недоступной пучине. И поэтому, рискнув, он решил пойти на небольшую хитрость, чтобы не лишать важного выбора:       — Сань Лан, почему ты не смотришь мне в глаза? Они тебе не нравятся? — осторожно спросил Се Лянь в надежде заполучить ответ, но принимая, если поначалу ничего не услышит.       Наступила тишина, нарушаемая лишь одиноким звуком биения сердца небожителя, сейчас аккуратно севшего возле замявшегося супруга. Хуа Чэн, не желая ни в чём не лгать любимому и вводить его в заблуждение, всё же решил поделиться неизвестной причиной своих неожиданных действий:       — Я не могу позволить Вашему Величеству заглядывать в столь уродливое лицо.       Наследный принц был в ступоре — как столь идеальный Хуа Чэн мог назвать себя уродливым? Уму непостижимо, чтоб он сказал такую глупость! Наделённый невероятной красотой, видимой даже самым пропащим глазом, он изо дня в день покорял Се Ляня своим совершенством. Подобное несправедливое положение дел ему совсем не понравилось, поднимая внутри бурю негодования и боли. Он искренне был расстроен тем, что его любимый так считает.       Заправив прядь волос, рассыпавшихся по плечам и лицу после недавнего бега, он возразил:       — Отчего же ты так решил, Сань Лан! Это же вовсе не может быть правдой! — пытаясь переубедить того, он и не заметил, как Хуа Чэн отвернулся и слабо сжал кулаки.       — Всё совсем не так, — не желал верить этим словам, даже если и очень хотелось — это ведь сказал его дорогой Се Лянь, как можно спорить с ним? Но продолжал стоять на своём, убеждённый бесчисленными годами в обратном: — Я не могу быть красивым.       — Почему ты так думаешь? — не собирался отказываться от своей точки зрения небожитель, касаясь чужой руки и вкладывая ладонь в свои собственные.       — Мои глаза, они… С детства мне твердили, что они мерзкие, и что сам я ничтожен. Разве могут ошибаться все эти люди? Когда их так много и когда мнение их столь едино? — эти слова ввергли Се Ляня в недоумение, опрокидывая на голову одно воспоминание из далёкого прошлого за другим. Он помнил, что, будучи десятилетним мальчиком, Хуа Чэн ходил с лоскутами тряпок на лице, но даже не подозревал, для чего именно они были повязаны. — Всё ими сказанное равно истине о камне, что по-любому станет мокрым, оказавшись на дне океана.       Хмурясь и с откровенным несогласием, Се Лянь сказал:       — Но чем же им не угодили твои глаза? Почему их можно считать чем-то недостойным?       Мешкая, демон ответил:       — Они были разного цвета.       — Глупости какие! Человека уродом за цвет глаз называть! — негодованию Его Высочества не было предела. Как так, его возлюбленного оскорбляли за разные цвета глаз, которые — он в этом уверен — были прекрасны. Неужели это считается у смертных признаком уродства? Не мерзкая душа, гнилью пачкающая всё вокруг; не страшные, непростительные грехи и даже не злой язык — глаза.       «Что за жестокие существа заполонили планету», — всё больше и больше поражался людям Се Лянь.       — Ты идеален, — заметив попытки Хуа Чэна возразить, он быстро их пресёк: — Не спорь.       Глаза демона расширились, и тот уже было хотел ослушаться и вновь начать спор:       — Гэгэ, но ведь…       Но Се Лянь даже не дал ему договорить:       — Неужели их мнение важнее для тебя, чем моё? — слова были сказаны не всерьёз, но он хотел, чтобы Сань Лан всё же прислушался к столь простой истине. И это был единственный способ, сработающий несмотря ни на что. — Почему ты мне не веришь?       — Я тебе верю, гэгэ, но разве тебе нравится смотреть на того, кто был местным уродцем? Зверушкой для избиения и насмешек? — грустно проговорил Хуа Чэн, понимая, что сейчас он не просто мальчишка, жертва изуверств, а князь демонов, и прошлое не имеет особого значения, но ощущение неприязни к собственному облику осталось живо и по сей день — настроения улыбаться не было совсем.       — Сейчас я не смотрю на уродца, Сань Лан, я смотрю на самое прекрасное создание всех трёх миров, — поглаживая чужое плечо, сказал Се Лянь. — Не думай, что твои глаза сохранили прошлые невзгоды по сей день. И даже если бы ты и выглядел как клеветали те лживые и жестокие юноши, то мне без разницы — ты всё равно останешься для меня самым красивым!       Совсем опечаленно, Сань Лан попытался в последний раз:       — Я не хочу опорочить тебя, гэгэ, — для него Се Лянь был самым главным в жизни, и совершенно естественно, что в первую очередь он подумает о его нуждах.       Повернув его лицо и посмотрев прямо в глаза, Се Лянь сказал:       — Вздор! Ты не можешь меня опорочить, если действительно только и думаешь, что о моём благополучии, — он будет идти до последнего. — Я люблю тебя, твою душу, внешность, твои прекрасные глаза — каждую часть тебя, чтобы тебе ни пытались доказать другие!       С сияющими глазами и всё так же тихо, Хуа Чэн произнёс:       — Я тоже люблю тебя, гэгэ.       И даже испугавшаяся банных процедур Жое возвратилась на своё привычное место — руку Его Высочества Наследного принца.