На вечерней заре

В начале февраля Петербург сквозит промозглыми ветрами с залива и тоской. Новогодние украшения в большинстве своем отправлены на полки до следующего года, но кое-где еще встречаются гирлянды или потертые плакаты с поздравлениями. Кажется, они будут висеть так до самого лета, пока не выцветут на солнце и не сотрутся совсем. Снег на улицах уже превратился в серую слякоть, по которой хлюпают подошвы тысячей прохожих. Небо постоянно затянуто свинцовые облаками, с которых иногда сыпется мелкий снег. Он не превращается в высокие сугробы с рождественских открыток, лишь покрывает тонким слоем стоящие машины или тает, как только касается мостовой. Нева теперь закована не только в гранитные берега, но и в лед, спящая до самой весны. Зима уже толком никого не радует, ее терпят, как запозднившегося гостя, не имея возможности выставить за порог прямо сейчас. Зима в отместку платит стужей, заставляя людей плотнее кутаться в одежду. Флегетону нравится темное время суток, но он совсем не в восторге от зимы. Он почти не чувствует холод, но на привычный сюртук приходится надевать сверху пальто хотя бы для вида. Их любимая игра, в которой они все иногда проигрывают. Притворяться людьми, если это нужно для какого-то дела. У Флегетона получается с переменным успехом, а вот у Стикса совсем из рук вон плохо. Наверное, поэтому тот чаще всего старается ходить с Коцитом, который перетягивает все внимание на себя, отвлекая слишком пристальные взгляды от бледной высокой фигуры. Они втроем пытались объяснять Стиксу, что делать, как двигаться. Каждый на свой манер, конечно, но до Стикса долетали только обрывки, не слишком помогавшие ситуации. Зато у Ахерона чаще всего получается на “ура”. Флегетон ему даже иногда завидует, пытаясь перенять те или иные повадки, но получается по-своему и совершенно не так. Слишком уж театральными выходят жесты, слишком громкими восклицания. Впрочем, Флегетон перестал об этом волноваться так сильно последнюю сотню лет. Зрячих людей все меньше и меньше, а потому иногда даже веселит, если кто-то понимает, в чем подвох. Даже на Стикса уже так бурно не реагируют, хотя если быть откровенным, Флегетон все еще считал, что он худший лицедей из них четырех. — Проклятая зима, поскорее бы она кончилась,— Флегетон поправляет воротник пальто, шипя ругательства скорее для себя самого, чем для собеседника. — Брось, — Ахерон беззлобно фыркает, — ты точно так же бранишься на любую пору. Флегетон поджимает тонкие губы, состроив обиженную гримасу. Не всерьез, конечно же, лишь для вида. — Но зиму я особенно не люблю. А уж февраль в этом году хуже некуда. — Три года назад, когда мы выходили зимой, ты говорил ровно то же самое, — Ахерон издает смешок и стряхивает с плеча Флегетона снег. — Нет, заверяю тебя, в этом году самый мерзкий и тоскливый февраль, что я помню за последний век, — Флегетон всплескивает руками, — сам посуди, никаких революций, никаких войн, даже массовых убийств нет. Никаких лакомств. — Увы, лето собирает, а зима подъедает, дорогой, — Ахерон передергивает плечами. — Не огорчайся ты так. Флегетон в ответ что-то недовольно ворчит, шагая лакированными ботинками по подтаявшему на тротуаре снегу. Люди торопливо спешат по своим делам, даже краем глаза не обращая на них никакого внимания. В большом городе никому нет ни до кого дела, и часто это неплохо играет им на руку. — У меня скоро глаза будут болеть от обилия серого цвета. Напомни мне, мы топаем на другой конец города, чтобы просто забрать какие-то там деньги? — Флегетон поправляет очки и задирает голову, чтобы посмотреть на адресную табличку на углу одного из домов. — Именно за этим. Не по своему желанию, как ты помнишь, а потому что это лишь одно из звеньев цепи нашего большого дела. И деньги, впридачу, взятые насильно, чем не приятный десерт? — Какой толк в десерте, если основных блюд и не было? — Флегетон снова останавливается, пытаясь найти верный путь. Город меняется так быстро, что он когда он был здесь в прошлый раз никаких домов не было и впомине. Ахерон нарочито громко вздыхает. Единственное, чем он показывает усталость от чужого недовольства. — Дорогой мой, ты простишь, если я тебя ненадолго оставлю в одиночестве? Флегетон хмуро смотрит исподлобья, скрещивая руки на груди. — То есть мне одному забрать деньги? Ахерон кивает и похлопывает ладонью по плечу Флегетона. — Там дело пяти минут, ты сам это прекрасно знаешь. Время не дремлет, часы не стоят, как говорят. Флегетон делает еще более недовольное лицо и передергивает плечами в немом согласии. Если кому-то из них требуется уйти, значит так нужно. Негласное правило, которому они все следует безоговорочно. Кто-то потом объяснял, зачем именно отлучился, Стикс же, например, никогда не делился тем, где мог пропасть аж на несколько дней. Они доверяли друг другу без сомнений, зная, что если кто-то решил отлучиться, значит правда почувствовал что-то. — Встретимся на вечерней заре, на твоем любимом месте. Флегетон приподнимает брови и его губы изгибаются в ухмылку. — Только не опаздывай. Ненавижу ожидание. Петербург тонет в зимних сумерках. Повсюду загораются желтые огни, отбрасывая теплые отблески на снег. Беззвездное небо из серого становится чернильно-черным, словно разразившаяся над городом бездна. Флегетон нервно стучит длинными пальцами по железному парапету крыши. Солнце уже зашло за горизонт, а Ахерона все еще нет. С ним не случилось ничего плохого, если бы все было так, то Флегетон бы это ощутил. Да, и что вообще может с ними всеми случиться? Флегетон оборачивается, когда слышит за спиной скрип снега. — Подсолнухи? Зачем ты их вообще принес? — Флегетон презрительно кривит лицо, всем видом показывая свое отношение к цветам, что в охапке держит Ахерон. — Подсолнухи, — подтверждает Ахерон и протягивает букет Флегетону с такой настойчивостью, что невозможно не взять, — они не так просты, не спеши. На ярко-желтых больших лепестках бурые капли крови. Флегетон тут же крепче прижимает цветы к себе и громко втягивает воздух, вдыхая аромат предсмертного ужаса, что осел на букете. Слаще любого благовония, желаннее самой вкусной еды. То, что придает им сил, продлевая жизнь на долгие-долгие годы. Из всех страхов он один из самых изысканных, самых сытных, и даже сейчас от такого небольшого соприкосновения Флегетон чувствует себя сильнее. Девушка кричала громко. Флегетон буквально слышит ее крик у себя в ушах и это мелодичнее любого музыкального инструмента. Какая дурочка, она думала, что, если отдаст своими дрожащими руками кошелек, то это что-то изменит. Люди всегда такие до отчаяния наивные, когда смерть дышит им в затылок. Флегетон издает смешок, самодовольный и не слишком приятный. Поднимает свои белесые глаза из-под розовых стекол очков и улыбается так широко, что на щеках появляются ямочки. — Отрадно видеть твою улыбку впервые за этот день, — Ахерон довольно щурит свои темные глаза и его теплая ладонь касается бледной щеки. Флегетон поддается вслед за рукой, все так же улыбаясь, хотя обычно не слишком любит прикосновения. — Как я могу не радоваться такому лакомству? — он хищно облизывается, приближаясь к чужому лицу. От Ахерона пахнет смертью так, что начинает кружиться голова. — Ты ведь поделишься со мной? — Всенепременно. Флегетон целует жадно, прикусывая чужие губы, чувствуя, как с каждым мгновением предсмертный страх, коим сыт Ахерон, наполняет и его. Терпкий, приправленный солеными слезами и болью от острых клыков, что вспарывали горло. Язык обводит зубы. Цветы мнутся, зажатые меж их телами, и перепачканные лепестки опадают на лакированные ботинки. Тонкие пальцы в вихре темных волос. Вкус пряной смерти на устах. Флегетон открывает глаза и чуть улыбается. — В следующий раз я хочу орхидеи. Синие, — фыркает он, отпуская испорченные и уже ненужные цветы. — Как пожелаешь, дорогой,— Ахерон издает смешок и крепче приобнимает его за талию