Невеста из России.

Вот только она даже не догадывалась о том, что молодой Падишах на столько сильно погрузился в анализ самого первого их приятного общения, что так и не смог сомкнуть глаз на протяжении всей ночи ни разу, мысленно признаваясь себе в том, что его очаровательная юная невеста, хотя и отчаянно стремится быть покорной и дружелюбной, но на самом деле, не так проста, а скорее даже очень наоборот, очень даже себе на уме, что уже привлекло его к ней, вызвав неподдельный интерес с желанием, разгадывать её постепенно, но и с другой стороны Мурад боялся того, что Евангелина может стать второй Фарьёй, очень истеричной и до фанатичности ревнивой особой, мгновенно оттолкнувшей его от себя, в связи с чем он и потянулся в прошлом году к хрупкой милой и душевной боснийке Санавбер, найдя в ней тихую гавань для трепетной души, с которой ему было легко, хорошо и спокойно, в отличии от той же венгерки Фарьи, напоминающей вулкан, готовый вот-вот взорваться и погрести под собой всё и всех, что ни попадётся на пути, но, не смотря на это, всё же решил дать Евангелине шанс на проявление истинной натуры, в связи с чем, тяжело вздохнул и, приведя себя в благопристойный вид и свершив утренний намаз, принял в своих покоях дражайшую Валиде, еле дождавшуюся наступления утра из-за, обуреваемого её, любопытства о том, как прошла первая встреча её отважного величественного льва с невестой, в связи с чем, с искренней доброжелательностью пожелав ему доброго дня, с ненавязчивым интересом осторожно осведомилась: --Ты уже виделся с невестой, лев мой? Как она тебе?—что вызвало у молодого Султана понимающий мечтательный вздох, с которым он приветливо посмотрел на валиде, но, продолжая, с царственным величием восседать на парчовом зелёном покрывале широкого ложа, одетый в красную парчу с золотым шёлком, одобрительно кивнул и позволительно распорядился: --Можете приступать к приготовлениям к моей свадьбе с Евангелиной, но для начала ей необходимо выбрать имя, соответствующее её характеру с мировоззрением, хотя, если рассуждать логически, я уже выбрал ей имя, Валиде! Отныне называйте её никак иначе, как Джансель Хатун, что означает—чистая душа. Сегодня я отправлю прошение к главному кадию о том, чтобы он дал не только разрешение на заключение никяха в самое ближайшее время, но самое главное провёл церемонию самолично.—что пришлось очень сильно по душе достопочтенной Валиде Кёсем Султан, из-за чего она, сама того не заметив, вздохнула с огромным облегчением и даже радушием: --Тогда, я сейчас же пойду к твоей невесте и лично сообщу ей о твоём решении, лев мой!—из-за чего молодой Султан, вновь одобрительно кивнул и, погружённый в глубокую романтическую задумчивость, внимательно проследил за тем, как его дражайшая Валиде, царственно ему поклонилась и ушла, оставляя его наедине со своими мыслями. Но вместо того, чтобы пойти проведать дражайшую будущую невестку, достопочтенная Валиде Кёсем Султан вернулась и, передав необходимые распоряжения для неё через главную калфу, отправилась в свой вакф, решив вводить Евангелину в занятие им позднее, а именно тогда, когда девушка, постепенно освоится в гареме и войдёт в полную силу, как невеста Падишаха, не догадываясь даже о том, что юная девушка уже продолжила обучение каллиграфией, читая книги турецких философов и выписывая в толстую тетрадь умные высказывания, сконцентрировано сидя на тахте возле окна за низким столиком, имеющим вид учебной парты, только вдвое меньшего размера, мысленно размышляя и анализируя каждую, прочитанную и записанную аккуратным почерком, умную цитату и не обращая никакого внимания на, окутывающие её тёплым мягким покрывалом, яркие золотые солнечные лучи, невольно щекочущие ей гладкую и нежную, как атлас, светлую кожу, за чем юную девушку застала, бесшумно войдя к ней в покои, ункяр-калфа по имени Лалезар, которой было до глубины души приятно видеть подопечную за изучением философских книг и статей из священного корана, в связи с чем она одобрительно кивнула и с приветливой улыбкой, доброжелательно заметила: --Вижу, что ты времени зря не теряешь, Джансель Хатун! Приятно видеть то, что ты активно готовишься стать достойной спутницей нашему Достопочтенному Падишаху, вместо того, чтобы праздно проводить время в гареме за сплетнями и интригами.—что вызвало у юной девушки взаимную добрую улыбку, с которой она мудро рассудила, не расслышав то имя, которым её назвала главная калфа: --Но ведь жена Повелителя должна изучать не только философию с религиозностью и традиции Империи, которой благополучно правит её дражайший муж, но и дипломатию с иностранными языками для того, чтобы морально поддерживать его во всём и везде, Лалезар, то есть быть, как в европейских странах и Империях соуправительницей, а посиделки в гареме за сплетнями и перемалыванием «костей» вместе с копанием в чужом грязном белье, лишь ведёт к деградации с отуплением.—что, вновь понравилось главной калфе, которая выдержала небольшую паузу, но лишь для того, чтобы собраться с мыслями и, наконец, объявить подопечной то, для чего пришла к ней в покои, к чему она и перешла, незамедлительно: --Тогда тебе недолго осталось ходить в невестах, Хатун! Завтра к тебе придёт главный муфтий для того, чтобы обратить тебя в ислам. Так распорядился наш Достопочтенный Падишах, выбравший тебе имя, самолично, поэтому, отныне ты больше не Евангелина—русская царевна, а Джансель-Ханым—почти жена Повелителя! Ваш никях будет заключён со дня на день.—чем вызвала в юной девушке лёгкое ошеломление, с которым она растеряно уставилась на собеседницу, уже осторожно севшую рядом на тахту лишь для того, чтобы поддержать подопечную в её учебных занятиях и пояснении спорных мест и вопросах, к чему юная, а отныне, новоиспечённая уже официальная невеста Османского Повелителя Джансель-Ханым, внимательно вслушивалась в каждое пояснение, впитывая его, как губка, мысленно признаваясь себе в том, что, выбранное Падишахом для неё, имя, очень красивое по звучанию и обозначению, разумно заключив: --Раз Повелителю хочется, чтобы отныне я стала Джансель-Ханым, пусть тогда, так и будет! Тогда с сегодняшнего дня больше нет Евангелины Михайловны Романовой, дочери русского Царя Михаила Фёдоровича. Она умерла, но родилась Джансель-Ханым—будущая жена Султана Османской Империи Мурада! Но, как говорится, в гареме, нельзя ничего утаить, так и известие о том, что никях Повелителя с юной русинкой, ставшей, отныне Джансель Хатун, дошло и до Атике Султан, вернее это сделала Айше Султан, пришедшая к династийке для того, чтобы засвидетельствовать ей своё искреннее доброжелательное почтение, благодаря чему, оказалась любезно приглашена на совместный завтрак, которое она приняла, залившись румянцем лёгкого смущения, хотя и продолжая, сиять огромным счастьем, что ни укрылось от внимания Атике Султан. --Вижу, что у тебя опять хорошее настроение, Айше! Интересно узнать о том, чем оно вызвано в этот раз?—сохраняя всю ту, же любезность, хотя это и давалось ей, крайне нелегко, участливо спросила у невестки Атике Султан, что заставило Баскадину удивлённо округлить глаза и восторженно воскликнуть: --Как! Вы не знаете, Султанша?! Сегодня вечером к нам во дворец по распоряжению самого Повелителя придёт главный муфтий для того, чтобы обратить Джансель Хатун в ислам, но, а со дня на день будет заключён никях!—благодаря чему, миловидное лицо Султанши династии, внезапно из весёлого доброжелательного стало, очень серьёзным, не говоря уже о том, что, крайне недовольным, из чего Баскадина сделала для себя неутешительный вывод о том, что для Атике Султан это известие стало, подобно удару острым кинжалом в спину, а всё из-за того, что она ещё смутно надеялась на примирение подруги с братом, но, как выяснилось, Мурад всё больше и больше увлекается невестой, что Атике уже никак не предотвратить, в связи с чем, она тяжело вздохнула: --Это ещё ничего не значит, Айше! Вдруг, Хатун внезапно заболеет и скоропостижно умрёт! Всё возможно!—чем очень сильно насторожила невестку, почувствовавшую невыносимое беспокойство за жизнь юной подруги, благодаря чему, даже не заметила того, как, в эту самую минуту, беззвучно открылась дверь, и в покои к подруге пришла Фарья Хатун, погружённая в глубокий мрак, невыносимой душевной печали, что послужило бальзамом для души Баскадине, с чем она с царственной грацией поднялась с подушки и, с наигранным почтением откланявшись Атике Султан, ушла в покои к Повелителю для того, чтобы предупредить его о, нависшей над Джансель Хатун, опасности, провожаемая задумчивым взглядом Атике Султан. И вот, терпеливо дождавшись момента, когда за Баскадиной Айше Султан закрылись тяжёлые створки деревянной арочной двери, Атике Султан вместе с Фарьёй Хатун немного выждали и, убедившись в том, что их никто не подслушивает, перешли к той беседе, которая рано, или поздно всё равно бы состоялась между ними, а именно о том, как им предстоит поступить с ненавистной русской царевной так, чтобы она не смогла стать женой Повелителя, вернее этот разговор начала Атике Султан, предварительно тяжело вздохнув: --Видит Аллах то, что я всей душой не хочу этого, но Мурад не оставил нам другого выхода кроме, как физически устранить русскую царевну Евангелину!—что очень сильно насторожило её венгерскую подругу, заставив, внутренне всю напрячься и спросить: --Что вы задумали сделать с ней, Султанша?—чем заставила династийную подругу загадочно заулыбаться и после того, как выдержала небольшую паузу, ничего не скрывая, ответила: --Пора устранить царевну физически, Фарья! Поступим с ней так, как в прошлом году поступили со шпионкой Санавбер. Заманим в прачечную поздно вечером и задушим по-тихому, а потом в Босфор, либо сожжём ей лицо!—пока ни заметила, побледневшее от невыносимого ужаса, миловидное лицо дражайшей подруги, готовой, в любую минуту, упасть в обморок от понимания того, какие последствия могут возникнуть в случае, если они, действительно свершат новое убийство, о чём и поспешила высказаться, предварительно, вновь, печально вздохнув: --Даже не вздумайте этого делать, госпожа, ведь Повелитель итак на нас смотрит волком, готовый в любой момент отдать приказ о нашей с вами казни, ведь не забывайте о том, что Джансель Хатун, вовсе не рабыня бесправная, какой была Санавбер Хатун, а свободная юная русская царевна, что уже делает её защищённой и неприкасаемой! Здесь мы с вами, абсолютно бессильны что-либо сделать. Единственное, что мы можем сделать, так это лишь смириться и отойти в сторону.—что прозвучало, крайне вразумительно для неукротимой Атике Султан, заставив её, понимающе вздохнуть и погрузиться в глубокую мрачную задумчивость, из которой её не осмелилась вывести Фарья Хатун, с новым измождённым вздохом, опустившаяся на, рядом стоявшую, софу, обхватив белокурую голову изящными руками и признаваясь в бессилии. А между тем, Баскадина Айше Султан уже находилась в главных покоях и, удобно сидя на мягкой бархатной подушке тёмного-сиреневого цвета с золотой бахромой напротив, царственно восседающего на парчовом покрывале широкого ложа, молодого Повелителя, который увлечённо и с беззаботной весёлостью общался со своим престолонаследником четырёхлетним Шехзаде Ахмедом, которого заботливо обнимал, предварительно усадив на мускулистые колени, скрытые в плотных слоях золотистых шёлковых шаровар, что сопровождалось, разносящимся по всему пространству главных покоев, звонким добродушным смехом, зачем с умиленными вздохами и нежностью поддерживалось молоденькой Баскадиной, не смевшей произнести ни единого слова, хотя и у неё вся душа кричала о том, чтобы её дражайший возлюбленный, наконец-то, отвлёкся от их сына и позволил ей заговорить с ней о том, что её очень сильно мучает, в данную минуту, что оказалось услышано молодым Султаном, в связи с чем, он заботливо передал сына, стоявшей в смиренном ожидании распоряжений, Нарин-калфе и, внимательно проследив за их уходом, немного выждал и, тяжело вздохнув, наконец, обратил внимание на дражайшую Баскадину и, крайне осторожно спросил: --Айше, что случилось? Почему ты всё это время сидишь, вся мрачная и задумчивая? Неужели в гареме успел случится апокалипсис, а я об этом ничего не знаю?—проявляя искреннее внимание, но с лёгкой шутливостью, заставившее молоденькую Султаншу, вновь печально вздохнуть и, собравшись с мыслями, заговорить с душевной тревогой: --Повелитель, поверьте, мне совсем не хочется кого-либо из вашей семьи обвинять понапрасну, но промолчать я, тоже не могу в тот момент, когда над вашей дражайшей невестой и почти уже законной женой Джансель Хатун повисла смертельная опасность в лицах Атике Султан и Фарьи Хатун, которые, всерьёз замышляют физическую расправу над несчастной юной девушкой.—что погрузило молодого Падишаха глубокую мрачную задумчивость, во время которой, он тщательно размышлял над предостерегающими словами Баскадины, которая не стала бы без причины кого-то обвинять или наговаривать, хорошо понимая то, какое наказание может последовать за клеветой, особенно на члена Османской Династии, да и выглядела она сейчас на столько встревоженной, что даже вся побледнела и готова была в любую минуту, заплакать и слёзно начать умолять любимого о немедленном принятии защитных мер в отношении к невесте, из-за чего он сдержанно вздохнул и, отпуская Баскадину, одобрительно кивнул и распорядился доброжелательным тоном: --Можешь возвращаться в гарем, Айше! Я подумаю над твоими словами и приму необходимые меры, непременно!—что немного взбодрило Баскадину, благодаря чему, она всё поняла и, одобрительно кивнув, плавно встала с подушки и, почтительно откланявшись, ушла, провожаемая благодарственным взглядом Султана, не выходящего из глубокого мрака задумчивости, мысленно признаваясь себе в том, что коварные бунтарские чудачества Атике уже, изрядно начинают ему надоедать, не говоря уже о том, что действовать на нервы, в связи с чем, он принял для себя одно самое верное, как он считал, решение—выдать сестру замуж за кого-нибудь из старейших визирей и услать на самую окраину Империи, о чём решил посоветоваться с Валиде этим, же вечером, но, а, пока отправился к дражайшей невесте. Девушка уже с трепетным волнением ждала своего жениха и, отдыхая после очередного занятия, просто сидела на тахте, погружённая в романтические мысли о нём, что, как правило, материализовалось в том, что молодой Султан пришёл к ней в тот момент, когда она, немного отдохнув, взялась за продолжение изучения карана, что пришлось мужчине по душе, в связи с чем, он одобрительно кивнул и, осторожно сев рядом, принялся всматриваться в её бездонные голубые омуты, добровольно утопая в их ласковой бездне, в связи с чем, сам того не заметил, как самозабвенно погладил девушку по, залитым румянцем лёгкого смущения, бархатистым щекам, отчётливо ощущая то, как она, внутренне вся дрожит от, переполнявших её всю, бурных чувств, от чего ей было, крайне неловко и местами даже неуютно, в связи с чем она тяжело вздохнула и чуть слышно произнесла: --Пожалуйста, если можете, то простите меня за несдержанность, но мне кажется, я полюбила вас, Повелитель!—что получилось на столько искренне и невинно, что Мурад не захотел больше себя сдерживать и, плавно склонившись к нежным девственным губам дражайшей невесты, осторожно завладел ими и крайне бережно, словно боясь её спугнуть, принялся целовать девушку, хорошо чувствуя то, как в ней постепенно начинает пробуждаться от длительного сна неистовая страстная дьяволица, которую Джансель из-за высоко-нравственного строгого воспитания, тщательно скрывала и давила в себе, но страсть—она на то и страсть, чтобы рано, или поздно, подобно вулкану, пробудиться от глубокого сна, чтобы потом, сокрушить всё на своём пути, обращая в руины, от чего юной девушке стало на столько стыдно, что она, пусть даже и нехотя, но отстранилась от жениха, оказавшегося немного скомпрометированным таким её неожиданным, но, вполне себе естественным поведением, что заставило его обеспокоенно спросить, пристально смотря на избранницу: --Джансель, у тебя всё хорошо? Мы, что-то не так сделали?—при этом, продолжая, крайне бережно обнимать любимую за стройный стан, что заставило девушку понимающе вздохнуть и, наконец, вновь, взглянув на него, ответить: --Это не правильно, Повелитель. Мы не должны, столь яро проявлять свои чувства друг к другу.—что погрузило молодого мужчину в глубокую мрачную задумчивость, но, вспомнив, наконец то, для чего он пришёл к ней, понимающе тяжело вздохнул и заключил: --Мы не будем ждать вечера, Джансель. Я сам обращу тебя в ислам.—и, не говоря больше ни единого слова, внимательно осмотрелся по сторонам и, наконец, найдя белоснежную шифоновую шаль, окаймлённую серебристой шёлковой бахромой, взял её с софы и, крайне бережно накинув её на золотистые волосы возлюбленной, словно платок, принялся диктовать ей необходимые для обращения слова, которые девушка повторяла, после чего поцеловал её в лоб для искреннего благословения, что девушку смутило ещё больше, в связи с чем она застенчиво опустила глаза на изящные руки и скромно улыбнулась, чуть слышно выдохнув: --Теперь я стала мусульманкой, благодаря чему наш будущий никях будет законным, а дети, которых я, непременно рожу вам, мой Повелитель!—что послужило для Мурада позволением к новому страстному поцелую, которым он, непременно вознаградил возлюбленную. Но, а чуть позже, когда юная царевна Евангелина, наконец, освободившись после того, как Повелитель, обуреваемый пламенными чувствами к ней, сам обратил невесту в ислам и немного душевно пообщавшись с избранницей, нехотя расстался с ней, пусть и нехотя, вернувшись к себе в покои и занялся государственными делами, она, же отправилась немного прогуляться по мраморному коридору, залитому яркими золотисто-медными лучами, уходящего за линию горизонта, солнца, погружённая в романтические мысли о том, что, постепенно начинает влюбляться в османского Султана, от чего её бархатистые щёки пылают от смущения, а трепетное сердце, до сих пор колотится в соблазнительной груди, как сумасшедшее, до сих пор ощущая пламенный поцелуй Султана на своих губах, хотя он и сделал это в порыве бурных чувств, но так трепетно и нежно, что нельзя было сказать о ней самой, ответившей ему застенчиво, робко и неуверенно, но, ведь у неё есть одно, очень весомое оправдание—Евангелина ещё ни с кем не целовалась из-за того, что росла в строгости и в высокой нравственности, хотя и чувствовала, что в ней постепенно просыпается неистовая в головокружительной страсти женщина, неумолимо рвущаяся на свободу, от чего юной девушке, временами, становилось, крайне неловко и неуютно, но всё-таки, природа требовала своё, что запрещать и отрицать было нельзя, благодаря чему из груди Евангелины вырвался новый мечтательный вздох, не укрывшийся от внимания, вышедшей ей на встречу, Фарьи Хатун, окинувшей очаровательную юную соперницу презрительным взглядом и язвительно фыркнувшей: --Вот мы, наконец-то, и встретились с тобой, Евангелина Хатун! Теперь, то мы и поговорим обо всём, что накипело у меня за этот год!—что прозвучало для юной султанской невесты угрожающе, но она, сохраняя всю ту искреннюю любезность с дружелюбием, поспешила осторожно поправить оппонентку: --Я больше не Евангелина, а Джансель! Повелитель ещё утром нарёк меня так и самолично обратив в ислам!—что послужило для ревнивой Фарьи, подобно вызову вместе с сигналом к решительным действиям, благодаря чему, она накинулась на несчастную юную соперницу, словно разъярённая фурия с диким криком: --Ах, ты, подлая гадина! Да, как ты смеешь говорить о таком!—и принялась нещадно избивать ошеломлённую девушку, предварительно повалив её на холодный мраморный пол, разозлённая ещё тем, что соперница не проявляет никаких самозащитных мер для предотвращения нападения, словно, лишь и добивается того, чтобы, потом предстать перед султанской семьёй несчастной жертвой, не учтя одного, что Джансель всего лишь не ожидала подобного нападения на свою скромную персону, в связи с чем и не проявляет никаких мер по оказанию сопротивления, но взбешённой Фарье было уже неважно. Она потеряла над собой контроль, окончательно, из-за чего никак не могла остановиться и забила бы несчастную девушку до смерти, если бы к своей госпоже, вовремя бы ни подоспела Мелек-калфа вместе с Атике Султан, которые и оттащили от, лежащей в глубоком беспамятстве на полу, султанской невесты, красивое лицо и стройное, как ствол молодой сосны, тело которой были избиты в кровь, обезумевшую от ярости, Фарью, после чего отчаянно принялись приводить Джансель в чувства, но всё тщетно. Она не подавала никаких признаков жизни, в связи с чем, решительная Атике Султан приняла одно, как она считала, верное решение—утащить девушку в прачечную, а там, когда она придёт в себя, жестоко надругаться над ней и бросить в Босфор, для чего и убежала на кухню, чтобы там взять что-нибудь такое из овощей, что напоминает мужской фаллос, но таких размеров, чтобы им разорвать всё внутри ненавистной русинке, из-за чего она, непременно умрёт от потери крови и дикой боли. А между тем, не известно то, сколько прошло времени, но, когда юная девушка, наконец, очнулась и, превозмогая невыносимую боль в голове, медленно открыла голубые глаза, то увидела, что лежит связанная в какой-то странной, похожей на прачечную, комнате, окутанная непроглядной тьмой, к которой она уже успела привыкнуть, да и, казалось бы причин для беспокойства нет, если не считать того, что она лежит на деревянной скамейке связанная по рукам крепкой верёвкой, а стройные ноги оголены и раздвинуты, выставляя на показ её прелести, благодаря чему Евангелину обдавало приятной прохладой и не позволяло ноги сдвинуть вместе из-за того , что они были спущены вниз по обе стороны скамейки, зафиксированные верёвкой к широкой ножке, из-за чего бледное лицо залилось румянцем смущения. --Что я здесь делаю?—спросила в кромешную тьму юная девушка, что было похоже на измождённый стон, привлёкший к ней внимание, сидящей рядом на краю, Атике Султан, лицо которой озарилось победной коварной улыбкой, а из груди вырвался вздох огромного облегчения со словами, не сулящими для несчастной её пленницы ничего хорошего: --Ну, наконец-то, ты очнулась, красотка! Раз уж нам с Фарьёй нельзя тебя убить, значит, мы тебя испортим.—и, не говоря больше ни единого слова, ввела в лоно Евангелины тот самый толстый и длинный огурец, который незаметно взяла с кухни, что пронзило хрупкое тело несчастной юной девушки такой дичайшей болью, благодаря которой, она вскрикнула и опять лишилась чувств. Вот только её мучителей встревожило не то, что она несколько раз за весь период унизительной экзекуции теряла сознание, а то, что кровь от, потерянной невинности, из неё текла так обильно, что никак не могла остановиться. --Что вы наделали, Султанша?! Из-за вашей нестерпимой жажды расправы над бедной и ни в чём неповинной девочкой, вы погубили её!—встревоженно воскликнула, находящаяся здесь же вместе с молоденькими госпожами, Мелек-калфа, тридцатилетняя помощница Фарьи, стремительно подойдя к, лежащей на скамье в луже крови, несчастной юной султанской невесте, которая с каждый мгновением становилась всё бледнее и бледнее, прекрасно осознавая, что династийная султанша Атике, лишив девушку невинности, наверное потревожила в её теле ещё что-то, раз кровь никак не останавливается, но, в отличии от, впавшей в оцепенение, Фарьи, стоявшей немного в стороне, Атике было уже всё равно. Она даже, как-то обезумела и с оттенком огромного безразличия, хладнокровно произнесла: --Пусть умирает! Зашьём в мешок и бросим в Босфор, а Повелителю скажем, что ничего не знаем! Только Фарья с Мелек-калфой считали иначе, в связи с чем, решительно развязали свою жертву и отправили кого-то из, слоняющихся без дела, слуг в лазарет за главной лекаршей, а сами отчаянно пытались остановить кровотечение собственными силами, хотя и тщетно, но скрыть злодеяние у них не вышло, так как, в эту самую минуту, в прачечную ворвались молодой Султан Мурад со стражниками, которые, хотя и заняли позицию наблюдения за коварными злодеями, дав им возможность, проявить себя, но то, свидетелями чего они стали, невольно, повергло их в глубокий шок, из-за чего и под действием бурных яростных эмоций, мгновенно схватили Фарью с калфой и бросили их в темницу, а Султаншу заперли в её покоях до тех пор, пока Султан Мурад ни примет справедливого решения, относительно её судьбы, что случится нескоро, ведь молодому мужчине было сейчас не до сестры с её подельниками, ведь он, не медля ни минуты, стремительно подхватил на руки дражайшую невесту и отнёс в свои покои, приказав страже, привести дворцовую акушерку именно туда, мысленно молясь о том, чтобы его невеста осталась жива, ведь он уже успел полюбить её и отдавать смерти не хотел. Вот только молодой Султан напрасно тревожился, ведь, благодаря тому, что организм его дражайшей невесты оказался крепким и выносливым, хлопочущей над ней дворцовой главной акушерке с молодыми помощницами, удалось остановить кровотечение и смазать раны быстро исцеляющей мазью и напоить девушку восстанавливающими лекарствами, благодаря чему, она, хотя и вся измождённая и бледная забылась крепким сном, лёжа на спине в широкой султанской постели под тёплым одеялом и переодетая в шифоновую зелёную ночную рубашку, не говоря уже о том, что надёжно охраняемая дражайшим женихом, сидящим на софе возле неё, пребывая в глубоком мрачном молчании, во время которого с огромной нежностью сжимал руку юной девушки, а другой сильной рукой ласково поглаживал её по бархатистым бледным щекам и шелковистым золотисто-русым спутанным длинным густым волосам, смиренно ожидая благодатного момента, когда она проснётся, за чем сына застала Валиде Кёсем Султан, крайне бесшумно войдя в главные покои вместе с, пребывающей в глубоком потрясении, невесткой Баскадиной Айше Султан, которая, хотя и ожидала от коварных Атике Султан с Фарьёй Хатун всё, что угодно, но ни столь жестокого и унизительного, вернее даже омерзительного обращения с девицей царской высокородной крови, из-за чего шла, словно на ватных ногах и, готовая в любой момент упасть в обморок, но всё-таки пересилила слабость, на смену которой пришла искренняя ярость с непреодолимой жаждой немедленного справедливого мщения, но сдерживалась из-за уважения к Валиде с Повелителем, которые, не говоря ни единого слова, вышли на балкон и, не обращая никакого внимания на, заботливо окутывающую их, приятную вечернюю прохладу, доносящуюся с Босфора и лёгкое медное мерцание, испускаемое, горящим в золотых канделябрах, пламенем, душевно заговорили друг с другом, сохраняя чрезвычайную серьёзность. --Как ты, лев мой? Надеюсь, что самое страшное уже позади, и наша девочка сумеет выкарабкаться из того мрака невыносимого унижения с болью, что ей пришлось пережить сегодня.—до сих пор не в силах справиться с, переполнявшим её всю, праведным гневом, участливо обратилась к сыну Кёсем Султан, чувствуя то, как её передёргивает от отвращения и огромной жалости к подопечной, что вызвало понимающий вздох, огромной невыносимой душевной измождённости у молодого Султана, который опёрся сильными руками о перекладину мраморного ограждения балкона и, собравшись с мыслями, медленно обернулся к матери и, пристально смотря на неё всё тем же, чрезвычайно серьёзным взглядом, ничего не скрывая, поделился: --Атике перешла все мыслимые и немыслимые границы, Валиде. Не понимаю, откуда в ней взялось столько неоправданной жестокости, да и к кому? К девушке, которая совершенно безобидна и ангелоподобна, а всё из-за того, что я её полюбил, искренне трепетно и нежно?! Фарья и то пришла в огромный шок от всего того омерзительного ужаса, что Атике сотворила с Джансель.—чем вызвал у матери понимающий измождённый вздох, с которым она ненадолго призадумалась и произнесла очевидное: --Атике замуж пора уже давно, лев мой! Гармоны играют так сильно, что она уже не контролирует себя из-за чрезмерно больной извращённой фантазии, которые так и бурлят через край.—что заставило молодого Султана опять тяжело вздохнуть и поделится тем, о чём думал ещё днём: --Атике выйдет замуж за одного из моих визирей, валиде. Только сначала она, сполна расплатится за моральные и нравственные душевные страдания моей Джансель тем, что станет женой самого старейшего и извращённого сластолюбца, но за кого, я ещё сам не определился, так как, поначалу, мне необходимо самому успокоиться и тогда уже всё как следует продумать.—что оказалось полностью одобрено его мудрой Валиде, с которой он ещё о чём-то душевно переговорил перед тем, как вернуться в покои, где его дражайшая невеста уже начала, постепенно пробуждаться от крепкого сна, но испытывая сильный дискомфорт от боли во всём теле, принялась тихо постанывать и горько плакать, успокаиваемая заботливыми душевными словами Баскадины Айше Султан, сидящей возле её изголовья на софе. Но, а чуть позже, и понимая, что подопечной необходим отдых для полного восстановления, мудрая Валиде Кёсем Султан вместе с невесткой покинули главные покои, оставляя юную Джансель Хатун вместе с Повелителем наедине друг с другом, а сами вернулись в покои к Валиде, где, до сих пор, сильно потрясённые, случившимся с султанской невестой, несчастьем, царственно расположились, кто на тахте, а кто на подушке и за распитием шербета из успокаивающих трав, душевно заговорили друг с другом, тем-самым, обмениваясь мрачными мыслями. --Валиде, я понимаю так, что справедливое наказание для Фарьи Хатун и Атике Султан, возложено на Вас?! Что вы решили на их счёт, позвольте узнать, конечно, если это не секрет?—проявляя искренний интерес, крайне осторожно осведомилась у мудрой свекрови молодая Баскадина, чем заставила ту погрузиться в ещё большую задумчивость, во время которой Кёсем Султан тяжело вздохнула и, наконец, выйдя из глубокого мрачного молчания, ответила: --Даже не знаю, Айше! Я ещё не думала об этом. Только моя младшая дочь и её подружка, будут справедливо наказаны, определённо.—из-за чего обе женщины, вновь погрузились в глубокую мрачную задумчивость, что продлилось ровно до тех пор, пока в покои ни вошла преданная фрейлина юной царевны Елена Хатун, начавшая с утра, учиться на калфу и, почтительно поклонившись обеим Султаншам, осторожно спросила по-турецки: --Валиде, чем я могу быть полезна Вашему Султанскому Величеству?—чем и привлекла к себе их внимание, заставив, мгновенно выйти из мрака задумчивости и, доброжелательно улыбнувшись девушке, ответить, вернее это сделала Валиде: --Твоя госпожа, как и ты сама приняла ислам, но в отличии от неё, тебе ещё не дали новое имя, Хатун, поэтому это сделаю именно я! Отныне, ты больше не Елена, а Нургюль, что в переводе означает—светлая роза, надеюсь, что ты будешь такой же светлой душой, как и твоё имя, Хатун, не говоря уже о том, что преданной.—что заставило юную девушку, мгновенно присягнуть Валиде Султан в искренней преданности тем, что склонилась и с жаром поцеловала подол её шикарного парчового платья, пламенно выдохнув: --Можете полностью располагать мною, Валиде! Отныне, я стану вашей самой преданной рабыней!—что тронуло до глубины души молодую Валиде Кёсем Султан, оставшуюся более равнодушной к жарким речам русской калфы по той лишь простой причине, что ещё рано было что-либо судить, ведь Нургюль ещё ничем себя не проявила для того, чтобы быть полностью уверенной в её преданности, о чём и поспешила ей сказать, тем-самым, остужая её пыл: --Подожди кидаться пламенными речами, Нургюль! Сначала прояви себя, а там посмотрим.—из-за чего между ними, вновь воцарилось длительное молчание, во время которого юная калфа всё поняла и, почтительно откланявшись, с молчаливого одобрения Валиде вернулась в гарем и легла спать. Так незаметно для всех наступило утро следующего дня, ласковые солнечные лучи которого озарили всё вокруг ярким золотисто-медным блеском, но независимо от этого дворцовая челядь уже находилась на ногах и занималась обычными повседневными делами, в отличие от султанской семьи, которая ещё продолжала находиться в заботливых объятиях морфея, что нельзя было сказать о молодом Падишахе, который уже не спал, а, приведя себя в благопристойный вид, вернулся к себе в покои для того, чтобы проведать юную невесту, уже, тоже успевшую, проснуться, но продолжающую, полулежать на постели, облокотившись спиной на мягкую подушку, как ей то порекомендовала главная дворцовая акушерка вчера вечером, не говоря уже о том, что ещё испытывая саднящую боль внизу плоского живота, но уже не столь острую, как несколькими часами ранее. --Как ты себя чувствуешь, Джансель?—проявляя к дражайшей невесте искреннее внимание, спросил у неё Мурад, доброжелательно ей, при этом, улыбаясь и осторожно усаживаясь на край своего широкого, надёжно скрытого от посторонних глаз под плотными вуалями газового золотого и бархатного тёмно-зелёного балдахина, ложа, ласково поглаживая, залившуюся румянцем смущения, девушку по бархатистым щекам, голубые глаза которой выражали невыносимую душевную печаль, из-за чего она измождённо вздохнула и обратилась к жениху с душевной просьбой: --Повелитель, прошу вас о пощаде для Фарьи Хатун! Пусть она и оступилась, возможно уже не однократно, но её можно понять. Всему виной её неистовая любовь к вам и ревность, вызванная тем, что она хорошо понимает то, что не может подарить Вам дитя, что могут сделать наложницы, нахождение в Вашей постели которых для неё, просто невыносимо, как для пламенно любящей женщины, хотя, конечно, правила гарема никто не отменял, да и Вы имеете полное право проводить время с наложницами всегда, когда захотите, но чувства—есть чувства.—благодаря чему между парой воцарилось длительное мрачное молчание, чем воспользовались рабыни, прошедшие с подносами в руках и принявшие, накрывать на низкий круглый стол с парчовой скатертью и взбивать подушки на полу, предварительно всё продегустировав и убедившись в том, что яда ни в одном блюде нет. --Ты, действительно, очень добросердечна, Джансель, хотя по идее и после того, как над тобой жестоко надругались и избили, ты должна желать и требовать справедливой расправы над обидчиком, но ты, наоборот, просишь меня о милости.—умилённо вздыхая, душевно произнёс Султан Мурад, заботливо помогая невесте, встать с постели и, перейдя к, разбросанным на полу, подушкам, сесть на одну из них возле, уже полностью накрытого аппетитными яствами, разыгрывающими аппетит, приятными ароматами, круглого стола и после того, как девушка удобно устроилась за ним, сел сам напротив неё и принялся вместе с ней завтракать, продолжая, душевно беседовать, утопая в ярких золотых солнечных лучах, проникающих в главные покои через арочные окна и согреваемые приятным теплом. Вот только они ничего не знали о том, что, в эту самую минуту в великолепные покои к, уже собирающейся, посетить свой вакф, но, пока ещё, царственно восседающей на, обитой светлой парчой и выполненной из слоновой кости с сусальным золотом, софе в окружении преданных рабынь, Великая Валиде Кёсем Султан пришла, каким-то непонятным образом, выбравшаяся из заточения в своих покоях, Атике Султан, чем потрясла дражайшую матушку до глубины души, заставив даже привстать и, с царственной грацией обернувшись, возмутиться, пристально смотря на неразумную дочь, стоявшую перед ней с виновато поникшей головой: --Да, как ты посмела прийти ко мне, нарушив распоряжение Повелителя на то, чтобы смиренно сидеть в своих покоях и ждать справедливого наказания, Атике!—что заставило отважную белокурую девушку, понимающе вздохнуть и, гордо подняв голову, заключить: --Я так понимаю, брат уже вынес мне справедливое наказание, Валиде! Какое оно? Он ссылает меня в старый дворец или в девичью башню?—чем ещё больше возмутила достопочтенную Валиде, из-за чего та, немедленно взяла из рук Нургюль-калфы хрустальный стакан с шербетом из успокаивающих трав и, жадно отпив из него немного, постепенно, хотя это и далось не просто, успокоилась и, собравшись с мыслями, вознамерилась немедленно дать дочери звонкую пощёчину и вразумительно накричать, но это сделала за неё, сидящая всё это время в стороне и в смиренном молчании, Гевгерхан Султан, пребывающая в праведном гневе от вечерней выходки своей сестры. --Да, как ты посмела свершить такое святотатство с невестой нашего брата-Повелителя, Атике!? Самой, то не противно было? Ты, же, женщина! Тебе, чисто по-женски должно было стать отвратительно и заставить отказаться от свершения подобного действа!—бушевала, подобно самой мощной и беспощадной буре, Гевгерхан Султан, яростно вцепившись в младшую сестру и наносящую ей отрезвляющие звонкие пощёчины, во что Валиде не вмешивалась, а смиренно дождавшись момента, когда её старшая дочь, выпустив весь свой яростный пар, сама отстала от младшей, не терпя никаких возражений, хладнокровно приказала ей: --Немедленно возвращайся в свои покои и сиди в них до тех пор, пока мы с Повелителем, ни подберём тебе достойного жениха и ни устроим твой с ним никях, Атике!—что заставило, запыхавшуюся и постепенно приходящую в себя после хорошенькой трёпки, юную Султаншу, обречённо, вновь поникнуть белокурой головой и, почтительно откланявшись, покинуть покои достопочтенной матушки, которая вместе со средней дочерью завела душевный разговор, силясь понять то, из-за чего их милая Атике превратилась в такое беспощадное чудовище, подвергшее невыносимым моральным и нравственным с физическими страданиям без пяти минут законную жену Султана Джансель Хатун. А между тем, что, же касается второй виновницы, отбывающей справедливое наказание в темнице, смиренно ожидая вынесения приговора, Фарья Хатун уже искренне жалела, что не смогла вразумить и отговорить дражайшую династийную подругу, свершать жестокое надругательство над султанской невестой, ведь Джансель Хатун им ничего плохого не сделала, да и, кто они такие для того, чтобы осуждать решение Султана, касаемое его новой избранницы. Никто. Их обязанность, как всех его верноподданных терпеть и смиренно подчиняться. Что поделать, раз Повелитель уже успел полюбить русскую царевну, искренне и нежно, да и Фарья сама виновата в том, что поддаваясь ревностным импульсам, оттолкнула от себя простое семейное счастье рядом с любимым мужчиной, уставшим от её бесконечных скандалов с истериками и нападками на рабынь, являющихся потенциальными фаворитками, от понимания чего из груди молоденькой венгерской принцессы вырвался печальный вздох, напоминающий измождённый стон, не укрывшийся от внимания, бесшумно пришедшей, её навестить, а заодно и морально поиздеваться над поверженной соперницей, Баскадина Айше Султан, одетая в великолепное платье из бархата и парчи, которая, выражая всю свою искреннюю презрительность, ядовито фыркнула: --Здесь тебе самое место, Фарья, ибо нечего покушаться и устраивать склоки перед членами Султанской династии! Всё справедливо!—чем и вывела венгерку из глубокой мрачной задумчивости, заставив сдержано ухмыльнуться: --А ты, я так понимаю, пришла сюда для того, чтобы насладиться моим временным затруднением, Айше?! Наслаждайся сколько влезет, но не думай о том, что я здесь задержусь на долго! Как мы знаем, у русинки доброе сердце и, возможно она уже убеждает Повелителя в том, чтобы он помиловал меня так, что скоро я отсюда выйду!—что вызвало в Султанше ещё большую презрительную усмешку, с которой она окинула небрежным взглядом узницу, которая с царственной грацией поднялась с каменного выступа и, медленно подойдя к арочной двери с металлической решёткой, взялась за её прутья, вновь бросила пренебрежительно: --Ну-ну! Продолжай и дальше себя тешить напрасными мечтами, ибо после того святотатства, что вы свершили над бедняжкой вместе с дурочкой Атике, даже, если Джансель Хатун и простит тебя с твоей неразумной подружкой, этого не сделает сам Повелитель, ибо он всегда сурово наказывает обидчиков своих близких, так что жди безмолвных палачей с удавкой и мешком, в который тебя зашьют и потом бросят в холодные воды Босфора!—и, не говоря больше ни единого слова, царственно развернулась и ушла, провожаемая, полным глубокой мрачной задумчивости, взглядом, уже успевшей, неоднократно за эту длинную, как сама вечность, ночь покаяться во всём том зле, что она сотворила за этот год, Фарьи Хатун, которая измождённо вздохнула и вернулась на каменный выступ для того, чтобы отрешиться от всего внешнего мира, что продлилось ровно до тех пор, пока к ней ни пришёл хранитель главных покоев Джафер-бей, объявивший девушке справедливое решение Повелителя о том, что он прощает её и позволяет вернуться в гарем, что та и сделала, незамедлительно. И вот она уже с царственной уверенностью и смирением дождавшись момента, когда стражники распахнули перед ней деревянные створки широкой двери, вошла в главные покои, где молодой Султан до сих пор сидел на краю своей постели и, душевно о чём-то беседуя с дражайшей невестой, лежащей в ней под тёплым парчовым покрывалом, ласково поглаживал по румяным бархатистым щекам и золотистым распущенным волосам, что доставляло юной русской девушке несказанное удовольствие, которое она из природной скромности и строгого воспитания никак не могла высказать, а лишь застенчиво улыбалась заботливому жениху, что продлилось, ровно до тех пор, пока парочка ни заметила, находящуюся в их покоях, Фарью Хатун, почтительно им поклонившуюся и с искренней доброжелательностью, тихо произнёсшей: --Да, благословит вас Аллах, Повелитель!—что заставило юную Джансель Хатун, мгновенно почувствовать себя скованно из-за того, что воспоминания о, пережитом вчера жестоком надругательстве, вновь нахлынули на неё, благодаря чему, она нервно вцепилась изящными руками в парчовое покрывало и внутренне вся напряглась, что ни укрылось от внимания её заботливого венценосного жениха, который всё понял и холодно произнёс, обращаясь к бывшей фаворитке, при этом, даже не смотря на неё: --В том, что я тебя помиловал и позволил вернуться в гарем, ты обязана искреннему добросердечию моей дражайшей невесты, ведь это именно она убедила меня ещё утром в том, чтобы я пощадил тебя вместо того, чтобы предать смертной казни, что вполне было бы заслуженно, учитывая весь тот унизительный ужас, которому подверглась моя милая Джансель, благодаря тебе с Атике!—что резануло молодую венгерку по любящему сердцу ещё больше, из-за чего она нервно сглотнула, но, собравшись с силами, чуть слышно выдохнула прощение: --Прости меня, Джансель, ибо я сама не отвечала за свои действия вчера из-за, ослепившей меня, ревности, которая, вновь усыпила мой разум, но поверь, я искренне рада тому, что ты осталась жива!—за что получила одобрительный кивок златокудрой головы юной девушки, тоже измождённо вздохнувшей, прекрасно понимая то, на сколько тяжело и невыносимо больно было на душе у венгерки: --Не о чём не волнуйся, Фарья! Ты полностью прощена мною!—что позволило Фарье, вновь печально вздохнуть и, почтительно откланявшись ей с Повелителем, уйти прочь с их глаз для того, чтобы не раздражать Султана Мурада своим присутствием ещё больше, чему он оказался ей, очень благодарен, что подтвердилось его тяжёлым нервным вздохом, во время которого Джансель крепко сжала ему свободную руку в знак искренней поддержки.