Невеста из России.

Оказавшись, наконец, за пределами главных покоев и пройдя немного по затемнённому, из-за, внезапно ушедшего за хмурые тучи, солнца, мраморному коридору, Фарья Хатун направилась в гарем, погружённая в глубокую задумчивость о душевном разговоре с Повелителем, в ходе которого он ясно дал ей понять о том, что он до сих пор не простил ей убийство его беременной возлюбленной боснийки Санавбер, а тут, пусть у него и появилось позавчера сердечное с душевным исцелением в лице красивой русской царевны Евангелины, ставшей вчера днём официальной султанской невестой по имени Джансель, но всё равно душевные раны ещё продолжают кровоточить из-за чего ей, Фарье, избрано им одно самое жестокое, но при этом, очень справедливое наказание в виде постоянного безразличия с ледяным осуждением и колкостью, что приносило опальной венгерке невыносимые страдания, от неоднократного осознания чего, из её соблазнительной упругой груди, вновь вырвался очередной измождённый вздох, с которым она обречённо подошла к воротам гарема, где встретилась с Баскадиной, о чём-то душевно беседующей со своей преданной калфой по имени Нарин, что продлилось до тех пор, пока они обе ни заметили появление ненавистной венгерки, что потрясло их обеих до глубины души, заставив ошалело переглянуться между собой. --Фарья Хатун?! Как ты посмела покинуть темницу без позволения!—накинулась на оппонентку Баскадина, обретя, наконец, дар речи и собравшись с мыслями, чем заставила её горько усмехнуться и ядовито произнести: --Я, же, говорила тебе, что скоро выйду из темницы, Айше!? Вот и вышла! Повелитель даровал мне своё Высочайшее помилование! Скажу даже больше—он вернул меня в гарем!—благодаря чему, между ними обеими воцарилось новое мрачное молчание, во время которого они продолжали стоять и враждебно смотреть друг на друга, чем воспользовалась, бесшумно подошедшая к ним, ункяр-калфа Лалезар, почтительно поклонившись Баскадине и доброжелательно заключившей, обращаясь к венгерке, получающей несказанное удовольствие от потрясения с негодованием собеседницы: --Я так понимаю, Повелитель простил тебя, Фарья Хатун, значит, ты можешь вернуться в покои для фавориток!—и, не говоря больше ни единого слова, сопроводила венгерку во внутрь общей гаремной комнаты, провожаемая ещё большим ошалелым взглядом Айше Султан, которая, словно подкошенная, слегка мотнулась к преданной калфе, не понимая одного, как Султан Мурад мог великодушно простить Фарью после того, как она вместе с умалишённой избалованной Атике жестоко надругались над его дражайшей и очень юной невестой вчера вечером. Да, за такое казнить полагается, в связи с чем, она тяжело вздохнула и стремительно отправилась в главные покои, хотя и, хорошо понимала, что осуждать Высочайшее решение, запрещено. А между тем, что, же касается Султана Мурада с Джансель Хатун, то они продолжали сидеть на постели и душевно беседовать друг с другом о предстоящем никяхе и совместной жизни, во время чего юный Падишах, мысленно признавался себе в том, что, ему совершенно нет дела до наложниц. Он влюблён в дражайшую невесту и желает уделять всё своё свободное от решения государственных дел время. Но, а, что же касается юной Султанской невесты, она поняла одно, что, если хочет выжить здесь во дворце, то ей необходимо относиться настороженно ко всем обитателям гарема, при этом, притворяясь любезной и доброжелательной ещё и к представителям султанской семьи, о чём незамедлительно поделилась с женихом, что заставило его добродушно рассмеяться и, ласково погладив девушку по румяным бархатистым щекам, понимающе тяжело вздохнуть и заверить: --Больше тебя никто не посмеет обидеть, Джансель. Можешь вздохнуть с облегчением!—прекрасно понимая то, что его дражайшая юная невеста, хотя и рада бы перестать бояться за свою жизнь и честь, но после того, что ей пришлось пережить прошлым вечером, сделать это будет, крайне сложно. --Мне, конечно, очень польстило искреннее раскаяние Фарьи Хатун, идущее из самого сердца, из-за чего я даже готова протянуть к ней мою дружескую руку, но как мне быть уверенной в том, что она, вновь ни объединившись с Атике Султан, ни попытаются напасть на меня!—измождённо вздыхая, с мрачной глубокой задумчивостью поделилась с женихом юная девушка, заставив Падишаха, тяжело, но с искренним пониманием вздохнуть, что ни укрылось от внимания, крайне бесшумно вошедшей в просторные главные покои, Баш Хасеки Айше Султан, которая подошла ближе к возлюбленному мужу с невестой и, почтительно им поклонившись, осторожно влилась в их душевный разговор с мудрыми рассуждениями: --Ты правильно сделала, что решила относиться к Фарье с Атике с недоверием и осмотрительностью, Джансель, ибо они являются двумя коварными гиенами, способными, нанести беспощадный удар в тот самый момент, когда меньше всего этого ожидаешь.—предварительно извинившись перед Повелителем за то, что вынуждена вмешаться в его душевный разговор с дражайшей невестой, чем удосужилась от него одобряющего кивка головы с приветливой улыбкой, которыми он лишь утвердил сомнения невесты с предостережениями Баш Хасеки, что заставило юную девушку, вновь тяжело вздохнуть и с оттенком невыносимого душевного разочарования печально заключить: --Как же здесь сложно жить в гареме, где царят сплошные: коварство, зависть, интриги, злоба и неоправданная жестокость с подозрениями, подставами, но нет никакого места для: дружбы, любви, доверия и моральной поддержки с взаимопониманием!—что отразилось в её светлых голубых глазах в виде невыносимой душевной печали с болью, не укрывшиеся от внимания молодой правящей четы, заставив их, с искренним взаимопониманием переглянуться между собой и, тоже печально вздохнуть. А между тем, уже, прознавшая от преданных ункяр-калфы Лалезар с кизляром-агой Хаджи-Мехмедом о том, что по распоряжению Повелителя, оказалась помилована и выпущена из темницы Фарья Хатун, мудрая Валиде Кёсем Султан, вновь пришла в такую ярость, что приказала главной калфе, незамедлительно привести к ней в покои проклятущую венгерку. И вот, спустя каких-то несколько минут, когда Валиде уже перестала яростно метаться по покоям и, постепенно успокоившись, вновь царственно восседала на парчовой тахте, утопая в ярких золотых солнечных лучах и одетая в шикарное блестящее синее платье, к ней пришла Фарья Хатун, хорошенькое лицо которой озарилось доброжелательной улыбкой, с котрой она грациозно почтительно поклонилась Валиде и дружелюбно произнесла: --Я искренне желаю Вам доброго дня, многоуважаемая Валиде!—что воспринялось Кёсем Султан никак иначе, как за оскорбление «чистой воды», в связи с чем, она бросила на ненавистную венгерку брезгливый взгляд и пренебрежительно бросила: --Пусть даже, если мой милосердный сын-Повелитель и помиловал тебя, не говоря уже о том, что вернул в гарем, от меня милости не жди, Хатун, ибо такое злодеяние, которое сотворили вы с Атике карается смертью!—что прозвучало для Фарьи, как оглушительная, очень болезненная пощёчина, заставившая её, мгновенно опомниться и, судорожно сглотнув, откровенно признаться: --Единственный мой грех, который я свершила по отношению к русской царевне—это то, что я не смогла отговорить Атике Султан от омерзительной затеи, за что глубоко и искренне раскаиваюсь, Валиде! Признаюсь в том, что, хотя я и являлась простой наблюдательницей, стоявшей в стороне, что уже делает меня соучастницей, за что мне нет прощения, да и, хотя Повелитель с царевной простили меня, я себя никогда не прощу!—что потрясло Валиде ещё больше, благодаря чему, она даже ошеломлённо переглянулась с преданной ункяр-калфой, не в силах поверить в то, что слышит, ведь это означает лишь одно, что единственной и самой главной виновницей остаётся и есть её неразумная младшая дочь Атике Султан, в связи с чем мудрая и всегда сдержанная Валиде Кёсем Султан измождённо вздохнула, но, вспомнив о, находящейся возле неё до сих пор, венгерке, она, мгновенно собралась с мыслями и, дав повелительный знак о том, что та может быть свободна, внимательно проследила за тем, как та почтительно ей поклонилась и, с царственной грацией развернувшись, плавно подошла к двери и постучалась в неё и, терпеливо дождавшись, когда ту открыли, охраняющие покои Валиде, рабыни, ушла прочь, что позволило Кёсем Султан, мгновенно вздохнуть с огромным облегчением, что ни укрылось от внимания, стоявшей всё это время в смиренном ожидании новых приказаний, Лалезар-калфы, которая почтительно поклониться Великой Султанше и осторожно осведомиться: --Вы уж, великодушно простите меня за мою дерзость, Валиде, но повзольте мне узнать о том, какие у Вас будут для меня распоряжения?—чем и обратила на себя внимание Великой Султанши, заставив её, мгновенно выйти из глубокого мрака задумчивости, благодаря чему, Валиде Кёсем Султан, вновь измождённо вздохнула и, наконец, приказала отрешённым тоном: --Можешь возвращаться в гарем, Лалезар, ибо у меня к тебе нет никаких распоряжений!—что оказалось хорошо услышано ункяр-калфой, почтительно ей поклонившейся и, пятясь, словно рак, покинувшей роскошные покои, провожаемая потерянным взглядом Валиде Кёсем Султан, которая, опять измождённо вздохнула и взяла с тумбочки кубок с шербетом из мелисы с ромашкой, сделала небольшой глоток и поставила кубок обратно, вновь погрузившись в глубокую мрачную задумчивость о неразумной младшей дочери. Вот только Валиде Кёсем Султан вместе с Фарьёй Хатун даже не догадывались о том, что несколько минут тому назад, не привыкшая, находиться взаперти в своих покоях, Атике Султан встретилась в, залитом яркими солнечными лучами, мраморном коридоре с, одетой в шикарное фиолетовое парчовое платье, Джансель Хатун, пожелавшей, нанести официальный визит достопочтенной Валиде Кёсем Султан для того, чтобы засвидетельствовать ей своё искреннее почтение и доброжелательно заверить в том, что она уже окончательно выздоровела и, пройдя немного по гарему, заметила, идущую ей на встречу, белокурую мучительницу, погружённую в глубокую мрачную задумчивость, что продлилось до тех пор, пока обе девушки ни поравнялись, что позволило Джансель Хатун пренебрежительно фыркнула: --А мне, вот интересно узнать о том, как вы, Султанша, посмели нарушить Высочайшее распоряжение и покинули свои покои, хотя этого Вам никто не позволял!—чем, мгновенно вывела оппонентку из мрака глубокой задумчивости, заставив, расценить, произнесённую презрительную колкость никак иначе, как за, причинённое султанской невестой, оскорбление, которое не смогла, молча, снести и, грозно взглянув на юную собеседницу, резко обронила: --Да, как ты смеешь разговаривать со мной в столь неуважительном тоне, Хатун?!—что прозвучало, словно, очень болезненная пощёчина, на которую юная русская царевна ответила с царственным достоинством и с взаимным презрением: --А с чего это, вдруг, мне проявлять к вам уважение вместе с почтением, Султанша, если учитывать то, как вы поступили со мной вчера?! Наоборот, вы заслуживаете, лишь одно сплошное порицание!—чем больно ударила Атике Султан по и без того, оскорблённому самолюбию, благодаря чему, она уже занесла было руку для того, чтобы дать ненавистной обидчице звонкую пощёчину, как, в эту самую минуту, услышала грозный оклик дражайшего брата-повелителя: --Атике!—что, мгновенно привело белокурую бестию в чувства, заставив, незамедлительно ретироваться и, опустив руку, встать в почтительном поклоне, успев лишь, чуть слышно выдохнуть боязливым тоном: --Повелитель! Брат!—но получила от него ледяное безразличие, с которым он царственно подошёл к обеим девушкам и, бросив на неразумную младшую сестру презрительный взгляд, обличительно произнёс: --Да, как ты смеешь поднимать руку на мою жену?! Совсем стыд потеряла?! Немедленно извинись перед ней за, проявленное тобой, неуважение к ней!—что нанесло окончательный сокрушительный удар по самолюбию белокурой бестии, из-за чего она, залившись пунцом, тяжело вздохнула и с притворной почтительностью поклонилась царевне с Повелителем и, яростно выплюнув: --Прости меня, Джансель!—незамедлительно убежала прочь, чувствуя, при этом то, как учащённо колотится в груди разгорячённое сердце и провожаемая, полным глубокой мрачной задумчивости, взглядом Султана Мурада с Джансель Хатун, мысленно признавшихся себе в том, что Атике Султан сейчас сравнима лишь с раненым зверем, хищником, который не успокоится, пока не отомстит им за своё унижение, благодаря чему тяжело вздохнули и, вновь печально переглянувшись, отправились к Валиде Султан для того, чтобы засвидетельствовать ей своё глубочайшее искреннее почтение. При этом, парочка ничего не знала о том, что их дражайшая Валиде Султан уже несколько минут, как находилась в дворцовом саду, царственно восседая на ажурной металлической скамейке небольшом парчовом сиреневом шатре, ведя душевный разговор с начальником дворцовой стражи Кеманкешем-агой, не обращая внимания на, окутывающую её, приятную прохладу, доносящуюся с Босфора, а всё из-за того, что уже не однократно признавалась себе в том, что чувствует к стражнику какую-то душевную привязанность вместе с симпатией, с которыми отчаянно пыталась бороться на протяжении всего этого года, ведь любовь Валиде Султан к главному стражнику, просто не возможна по той лишь причине, что она Валиде—самая главная женщина в Османской Империи, а значит не должна проявлять запретные трепетные чувства к простым смертным мужчинам. Нельзя. Запрет. Это понятно, но как же быть сердцу, так и взывающему к любви с нежностью? От осознания чего, из груди Кёсем Султан вырвался измождённый вздох, во время которого она с мрачной задумчивостью посмотрела в ту сторону, откуда вышли, о чём-то беседующие друг с другом, её дражайший сын Султан Мурад с невестой, излучающей душевное тепло и жизнерадостность, а разговаривали они, вот о чём. --Я до сих пор не понимаю одного, откуда в Атике Султан взялось столько неоправданной жестокости по отношению ко мне, Повелитель, ведь я ничего ей не сделала плохого! Возможно, таким омерзительным образом, она планировала избавить Вас от меня для того, чтобы постепенно помочь своей несчастной подруге Фарье, помириться с Вами!? Конечно стремление очень благородное, но зачем переходить границы дозволенного и нравственности? Не понимаю!—печально вздыхая, делилась с правящим женихом юная Султанская невеста в тот самый момент, когда они шли по брусчатой тропинке, плавно приближаясь к шатру с Валиде Кёсем Султан, которая выглядела, сегодня какой-то, очень задумчивой, что обеспокоило юную девушку, заставив, вопросительно посмотреть на молодого Падишаха вдумчивым взглядом, из-за чего он понимающе вздохнул и, меняя тему их душевного разговора, чуть слышно объяснил: --Просто, вот уже на протяжении этих двух лет, между моей дражайшей Валиде с начальником дворцовой стражи Кеманкешем-агой существует доверительная дружеская симпатия друг к другу. Конечно, они отчаянно пытаются её скрывать, не говоря уже о том, что бороться с ней, отчаянно сохраняя субординацию, но сердце не обманешь.—чем вызвал у дорогой невесты взгляд искреннего изумления, затаив мысленное восклицание: «Ничего себе!», а вслух заключив, вполне себе разумно: --А почему бы нашей Валиде Султан ни открыть своё сердце для новой любви, ведь она ещё очень молода и хороша собой!—что заставило юношу тяжело вздохнуть, мысленно полностью согласившись с мнением невесты, с чем они и медленно, наконец, подошли к их дражайшей Валиде, почтительно ей поклонившись и пожелав доброго дня, за что она одарила их доброжелательной улыбкой, с которой любезно произнесла: --И вам того, же, дети мои!—искренне радуясь тому, что её дражайшей будущей невестке стало намного лучше, раз она смогла встать с постели и выйти в дворцовый сад для прогулки, из-за чего ласково взглянула на неё и мягкосердечно заключила.—Я искренне рада тому, что тебе стало намного лучше, Джансель. Только теперь тебе необходимо выделить личную калфу, но вот только кто ею может стать из джерие?!.. Думаю, что лучше венецианки Гюльсерен никого нет. Она очень способная, преданная и амбициозная девушка, которая сумеет держать в узде твоих рабынь с агами-стражниками и дегустаторами. Вечером Лалезар-калфа с Хаджи-агой пришлют её к тебе в покои!—после чего мудрая Валиде Кёсем Султан перевела разговор с сыном и его невестой об их свадьбе, считая, что тянуть уже больше незачем, с чем они, молчаливо согласились. А между тем, зарёванная и пылающая праведной жаждой мести, Атике Султан, хорошенькое личико которой ещё больше побагровело, а из ясных глаз продолжали тонкими ручьями стекать горькие слёзы по бархатистым румяным щекам, вбежала в покои к дражайшей подруге венгерке Фарье Бетлен, удобно сидящей на бархатной тахте и, лениво попивая ягодный шербет из стеклянного стакана, погрузившись в глубокую мрачную задумчивость о том, что правильно ли она сейчас сделала в покоях Валиде Султан, когда открестилась от участия в унизительном преступлении подруги, но с другой стороны, продолжать носить на себе грех того, что она не совершала, Фарья не желала, хотя и до сих пор винила себя в том, что, поддавшись минутному бурному эмоциональному порыву, яростно избила, ни в чём перед ней неповинную русскую царевну Евангелину, а, отныне дражайшую невесту Падишаха Османской Империи Мурада Четвёртого Джансель Хатун, из-за чего измоождённо вздохнула и, наконец, обратив внимание на, горько плачущую венценосную подругу, участливо спросила: --Ну и, что на сей раз у тебя случилось, Атике?—мысленно призналась себе в том, что ей уже изрядно надоедают её бесконечные беды, сравнимые лишь с дурью избалованной маленькой капризной девочки, отбившейся от воспитания, измученных, донельзя, родителей, что оказалось, совсем не замечено династийной девицей, печально вздохнувшей и пожаловавшейся, всё так же зарёвано: --Повелитель унизил меня сейчас, Фарья!—чем заставила подругу сдержано вздохнуть и, медленно отпив из стеклянного стакана шербет, выдержала небольшую паузу, но лишь для того, чтобы перевести дух и, собравшись с мыслями, осторожно спросила: --Ну и, как же Повелитель унизил тебя, Атике?—благодаря чему, Атике Султан, вновь громко всхлипнула и, ничего не скрывая, пожаловалась: --Он заставил меня извиняться перед этой… Даже не знаю, как мне её назвать! Ненавижу! Будь она проклята!—выражая, при этом, всю, накопившуюся в душе, ярость вместе со жгучей ненавистью к дражайшей невестке старшего брата, приведя это к тому, что Фарья, вновь измождённо вздохнула и, бросив беглый взгляд на преданную калфу по имени Мелек, бывшую ей няней, увлечённо занимающуюся присмотром за рабынями, прибирающимися в скромных покоях, наконец, произнесла: --Атике, но, ведь ты сама сотворила над ней жестокое, не говоря уже о том, что унизительно-отвратительное надругательство, поэтому, чего ты ожидала?! Думала, тебе сойдёт это с рук? Ошибаешься! За свои грехи надо отвечать! Наш Повелитель очень справедлив, даже в отношении нас всех.—чем повергла подругу в глубокий шок, ведь она, совершенно не ожидала от неё подобных слов, уверенная в том, что Фарья, непременно поддержит её, благодаря чему, они вместе обсудят план кровопролитной борьбы с ненавистной русинкой, которая даже не рабыня, а ровня им по социальному статусу, в связи с чем, Атике, мгновенно перестав, плакать и, обиженно надув соблазнительные чувственные губки, разочарованно воскликнула: --Фарья! Как ты можешь так говорить?! Я думала ты меня поддержишь, а ты…—и, не договорив, вновь горько расплакалась, чего не выдержала, всегда сдержанная и рассудительная Мелек-калфа, мгновенно вмешавшаяся в душевный разговор обеих госпожей с обличительно-обвинительной тирадой в адрес династийной Султанши: --А чего Вы ожидали, Султанша?! Думали, что Повелитель промолчит на то, как Вы ни во что не ставите его дражайшую невесту?! Ошибаетесь! Пусть, Вы и являетесь Султаншей Великой Османской Династии—это не даёт Вам повода для гадкого отношения к людям, находящимся ниже Вас по социальному статусу! Скажите «спасибо» Повелителю за то, что он, всего лишь запер Вас в покоях и собивается выдать замуж вместо того, чтобы казнить и отправить на дно Босфора, что, непременно сделали бы с простой наложницей!—что окончательно добило Атике Султан, из чего она сделала для себя неутешительный вывод о том, что, в данной ситуации, она осталась совершенно одна, в связи с чем, Султанша, мгновенно вскочила с тахты, где ещё пару минут тому назад сидела, и вся багровая, не говоря уже о том, что разъярённая, убежала прочь, провожаемая потрясённым взглядом Фарьи с Мелек-калфой. И вот, сама того, не заметив как из-за, застлавших ей светлые глаза, плотной пелены горьких слёз, Атике добежала до своих просторных покоев, продолжая, взахлёб дышать, чувствуя себя, всеми брошенной, в связи с чем и, словно на ватных ногах, дошла до широкой, скрытой от посторонних глаз в золотых шифоновых и парчовых ярких голубых плотных вуалях воздушного, словно невесомое облако, балдахина, постели и, потеряно опустившись на парчовое голубое покрывало, больше не могла себя сдерживать и опять горько расплакалась, уткнувшись мокрым красным лицом в мягкую подушку с шёлковой золотистой наволочкой , но вместо того, чтобы злиться на себя за несносность характера, делая все необходимые выводы для того, чтобы хоть немного попытаться извиниться перед дражайшей невестой горячо любимого правящего брата и просить о пощаде для себя, Атике продолжала находиться в своём репертуаре, благодаря чему, решила причинить им ещё большую душевную боль, что мгновенно воодушевило юную эгоистичную Султаншу Династии Великих Османов, из-за чего она незамедлительно перестала плакать и, смахнув слёзы с мокрого покрасневшего лица изящными руками, внимательно осмотрелась по сторонам и, увидев на прикроватной тумбочке с различными баночками с бутылочками с косметикой небольшую резную деревянную, инкрустированную драгоценными камнями, шкатулку с ядами и украшениями, решительно поднялась с постели и, подойдя к тумбочке, открыла шкатулку, после чего немного в ней покопалась и, наконец, найдя необходимую склянку, высыпала содержимое в медный кубок и залила его прохладной водой из кувшина, затем взболтала кубок и, держа его в руках, вернулась в постель и медленно принялась пить из него, не учтя одного, что, в эту самую минуту, бесшумно открылись деревянные створки широкой арочной двери, и в её роскошные покои мягко вошла ункяр-калфа Лалезар, от внимания которой ни укрылось то, что молоденькая госпожа внезапно побледнела, что очень сильно насторожило калфу, уже успевшую, достаточно приблизиться и почтительно поклонившись, встревоженно спросить: --Султанша, с Вами всё хорошо?—но в ответ она получила мрачное молчание, во время которого юная Султанша, внезапно выронила кубок из, ослабевшей руки, коевый с приглушённым металлическим звоном упал, ударившись о мраморный пол, закрытый персидским ковром с высоким, напоминающим шелковистую луговую свежую травку, ворсом с пёстрым растительным рисунком, разлив на него всё содержимое, до чего эгоистичной и избалованной Атике Султан не было никакого дела по той лишь простой причине, что она уже несколько минут, как уже была мертва, в чём главная гаремная калфа убедилась в тот самый момент, когда приблизилась к постели, где лежало бездыханное тело юной Династийки, проверив её пульс и дыхание, которые отсутствовали, что ещё сильнее перепугало молодую привлекательную женщину. Но, а по прошествии двух с половиной месяцев после похорон Атике Султан и того, как её достопочтенная семья постепенно оправилась от утраты, начав активнно готовиться к проведению волнительной для молодого Падишаха с его очаровательной юной невестой церемонии священного никяха, куда уходили все силы женской половины султанского семейства, которые в один из таких осенних сентябрьских солнечных дней, отдыхали в общей гаремной комнате, наблюдая за наложницами, увлечённо шьющими себе яркие наряды и сконцентрировано репетирующими танцы для, приближающегося торжества, в которых им предстояло выступать на свадебном вечере. --До сих пор не могу поверить в то, что ты со дня на день войдёшь в нашу семью, Джансель!—с не скрываемым восторгом произнесла Баш Хасеки с доброжелательной улыбкой, которой она одарила дражайшую, очень юную подругу, благодаря чему та, залилась румянцем лёгкого, но явного смущения, из-за чего застенчиво улыбнулась в ответ и чуть слышно выдохнула: --Да! Вы правы, Султанша! Я так сильно волнуюсь, что у меня даже дух захватывает и сердце колотится так сильно, что напоминает собой испуганную маленькую птичку, загнанную охотником в силки!—что ни укрылось от внимания проницательной Баш Хасеки, вызвав в ней новый понимающий вздох с участливыми словами: --Твоё состояние, вполне, естественно, Джансель, ведь ты со дня на день станешь законной супругой Повелителя Великой Османской Империи, поэтому и волнуешься.—чем вызвала у достопочтенной Валиде Кёсем Султан взаимную приветливую дружелюбную улыбку, с которой она заботливо взглянула на, уже, вновь, молчаливо сидящую рядом с ней, дочерью и невесткой, погружённую в глубокую мечтательность, юную русскую царевну, и, меняя тему разговора, деловито произнесла: --Сегодня к тебе, снова придёт главная дворцовая портниха с помощницами для того, чтобы провести заключительную перед свадьбой примерку, Джансель!—что привлекло к ней внимание юной девушки, заставив её, незамедлительно отвлечься от заворожённого наблюдения за грациозными танцами наложниц, чего никогда за всю свою короткую жизнь, юная Джансель Хатун никогда не видела, благодаря чему, одобрительно кивнула и чуть слышно выдохнула: --Я искренне благодарна Вашему Султанскому Величеству, Валиде! Как Вам будет угодно!—за что получила от мудрой Валиде Кёсем Султан новую, очень доброжелательную улыбку, позволяющую девушкам, продолжать наблюдать за танцами, тренирующихся, рабынь, благодаря чему, они, вновь отрешились от всего того, что не даёт им никакого покоя. Что нельзя было сказать о Джансель Хатун, мрачные мысли которой, вновь вернулись к, стоявшей, в данную минуту, на этаже для фавориток, Фарье Бетлен и, оперевшись изящными руками о деревянную перекладину балюстрадного ограждения, вела душевную беседу с преданной Мелек-калфой, продолжая, печально вздыхать и жаловаться на несправедливую судьбу. --Я так больше не могу, Нуну! Безразличие Султана Мурада убивает меня, хотя я, конечно, хорошо понимаю, что он так сильно любит свою невесту, что даже дни уже считает до их никяха, который состоится со дня на день. Только я, тоже не железная и признаю, что он справедливо наказал меня холодным безразличием с забвением, но уже хватит! Сколько можно, да и у меня неоднократно складывается такое ощущение, словно Повелитель никогда и не любил меня!—всё также печально вздыхая, поделилась с компаньонкой душевными переживаниями юная бывшая венгерская принцесса и, отвергнутая всеми, Султанша, что заставило мудрую Мелек-калфу, внутренне всю напрячься из-за, переполняющего её, невыносимого беспокойства о том, что её подопечная может, снова натворить массу непоправимых ошибок, а всё под действием пламенных чувств, благодаря чему, вразумительно предостерегла: --Принцесса, прошу вас, будьте благоразумны и даже не вздумайте бежать в главные покои и трепать нервы Повелителя, выясняя с ним отношения.—но Фарью было уже не остановить, из-за чего она, понимающе вздыхая, заверила калфу в том, что она уже образумилась и теперь, хочет просто поговорить с Повелителем по душам, не говоря о том, что спокойным тоном, во что Мелек-калфа, хотя и сохраняла встревоженность, но не стала задерживать воспитанницу, внимательно проследив за тем, как она, слегка приподнимая шёлковую юбку парчового тёмного зелёного роскошного платья с кринолином, убежала, прочь, обдавая калфу приятной лёгкой прохладой и, провожаемая её обеспокоенным взглядом, чувствуя неладное, что оказалось не напрасным, ведь, преодолев многочисленные мраморные дворцовые коридоры, Фарья уже оказалась у входа в главные покои, где путь ей преградили, крепкого телосложения, стражники, одетые в красное форменное облачение. --Немедленно вернись в гарем, Хатун! Повелитель тебя не примет, так как он отдыхает после собрания Дивана!—тоном, не терпящим никаких возражений, бесстрастно приказал Фарье стражник, даже не смотря на неё, а всё из-за того, что это запрещено под страхом смерти, но и этого Фарье оказалось, вполне достаточно для того, чтобы сделать для себя неутешительный вывод в том, что, возможно Султан Мурад, сейчас, весело проводит время с рабыней из гарема, что подтверждалось, доносящейся из покоев, задорными мелодиями, проигрываемыми рабынями-музыкантами, что взыграло по самолюбию ревнивицы, заставив её, решительно оттолкнуть, ошалевших от её дерзости, стражников и стремительно ворваться во внутрь, громко хлопнув дверью. Вот только, какого же оказалось удивление Фарьи, когда она, яростно ворвавшись в главные покои, обнаружила в них молодого Падишаха, вальяжно лежащим на бархатном покрывале широкого ложа и лениво поедающим фрукты из золотой вазы, не обращая никакого внимания на музыкантов, услаждающих ему слух лирическими и зажигательными мелодиями, что хорошо помогало ему расслабиться, отрешившись от всего внешнего мира с его проблемами, заодно подумать о предстоящей свадьбе, которая состоится уже завтра днём, сразу после пятничного намаза с приветствием, о приятных мыслей о чём, у молодого Правителя начало учащённо биться в мускулистой мужественной груди разгорячённое сердце, не говоря уже о, пылающем от смущения, красивом лице, тронутом лёгкой щетиной и тихом мечтательном вздохе, не укрывшемся от внимания, ворвавшейся к нему в роскошные покои, Фарьи Хатун, которую он совершенно не звал к себе, но она всё-таки вбежала и, враждебно смотря на рабынь-музыкантов, грозно приказала: --Пошли все вон отсюда!—чем вызвала в них недоумение, заставив, ничего не понимая, переглянуться между собой и, потрясённо пожимая плечами, вопросительно принялись смотреть на Повелителя, благодаря чему, он мгновенно опомнился и, выйдя из глубокой романтической мечтательности, одобрительно кивнул, после чего, внимательно проследив за тем, как за последней из рабынь-музыкантш бесшумно закрылись створки широкой арочной двери и, выждав немного времени, затем плавно поднялся с широкого ложа и, расправив, внезапно образовавшиеся на парчовом тёмно-бирюзовом халате с золотым частым растительным рисунком, складки, ошалело уставился на бывшую фаворитку и, ничего не понимая, спросил: --Фарья! Ты, что здесь делаешь?—чем заставил бывшую фаворитку яростно перевернуть низенький круглый стол со всем содержимым кверху ножками и обличительно воскликнуть: --Что я здесь делаю, Мурад?! Значит, пока мы тут все морально поддерживаем и помогаем Джансель Хатун, готовиться к Вашей с ней свадьбе, прекрасно понимая то, как сильно она нервничает, ты здесь развлекаешься с рабынями?!—это привело к тому, что молодой Падишах сдержано вздохнул и раздражительно рявкнул: --Да, как ты смеешь, Хатун, указывать мне о том, как поступать с моим гаремом?!—что оказалось ею выдержано с честью, благодаря чему, Фарья Хатун понимающе вздохнула и, собравшись с мыслями, продолжила всё также откровенно, переходя, наконец, к делу: --Повелитель, вы уж простите меня за дерзость, но я, правда, уже больше не могу молчать, да и моя тоска без Вашей любви ко мне стала настолько велика, что моё сердце изнемогает. Только вы сможете избавить от невыносимых страданий мою, истерзанную невыносимыми страданиями, душу!—не учтя одного, что во время её праведной яростной тирады молодой Султан, постепенно успокоившись и мысленно признавшись себе в том, что он действительно оказался, слишком строг к венгерке, понимающе тяжело вздохнул и, не говоря ни единого слова, крайне бережно прижал свою бывшую фаворитку к мужественной груди, но лишь для того, чтобы успокоить её и, терпеливо дождавшись момента, когда, убеждённая в том, что между ними ещё не всё кончено, Фарья постепенно успокоилась, хорошо ощущая то, как её душа наполняется приятным теплом, что подтвердилось её вздохом огромного облегчения, но оказалось разрушено, полными искреннего безразличия, словами Мурада: --Возвращайся к себе в покои, Фарья! Я хочу побыть один для того, чтобы подумать над тем, как нам дальше быть. Фарья всё поняла и, тяжело вздохнув, почтительно откланялась и ушла, провожаемая благодарственным взглядом Султана Мурада, который, действительно находился в глубокой растерянности из-за того, что даже не представлял себе, как ему лучше поступить с бывшей фавориткой, к которой больше ничего не испытывал, кроме искренней жалости, в связи с чем измождённо вздохнул и сел на тахту, при этом, унесясь мыслями, вновь к дражайшей невесте, которая, в данную минуту, уже находилась в роскошных покоях Валиде Кёсем Султан, окружённая четырьмя дворцовыми портнихами, проводящих заключительную примерку перед завтрашним никяхом, стоя на дорогом пёстром ковре, одетая в шикарное белоснежное парчовое платье с частым золотым орнаментом свободного покроя, напоминая собой ночную рубашку, что проходило под бдительным присмотром обеих калф Лалезар с Гюльсерен, не говоря уже о Нургюль Хатун, к которым позднее присоединились Валиде Кёсем Султан с дочерью Гевгерхан, очаровательные лица которых озаряла доброжелательная улыбка. --Какая ты красивая в свадебном облачении, Джансель, идеально подчёркивающем твою чистоту с невинностью!—умилённо вздыхая, произнесла Гевгерхан Султан, оценивающе смотря на дражайшую невестку, хорошенькое личико которой залилось румянцем явного смущения, из-за чего она застенчиво потупила взор и, скромно улыбнувшись, чуть слышно выдохнула с невыносимой душевной болью: --Да, будет доволен Вами Аллах, Султанша! Вот только я больше не невинная девушка, каковой была до злодеяния, свершённого надо мной, Вашей младшей, ныне покойной, сестрой, за что она понесёт справедливое наказание перед Всевышним!—что ни укрылось от внимания Достопочтенной Валиде Кёсем Султан, уловившую, вполне себе справедливую колкость в приветливых речах очаровательной юной невестки, которая и рада бы обо всём забыть, но это не так-то просто, хотя она итак простила уже Фарью Хатун, повинную лишь в том, что невольно стала свидетельницей омерзительного преступления, в связи с чем, мудрая Валиде Кёсем Султан понимающе тяжело вздохнула и, продолжая, доброжелательно ей, улыбаться, мудро посоветовала: --Как бы тяжело тебе сейчас бы на душе ни было, но всё равно постарайся забыть и отпустить прошлое, Джансель, ведь у тебя завтра жизнь начинается, заново!—чем вызвала у очаровательной юной девушки новый печальный вздох, во время которого она, хотя это и далось ей, крайне не просто, но она решила согласиться с мудростью венценосной свекрови, благодаря чему, вновь ей почтительно поклонилась и чуть слышно выдохнула: --Вы правы, Валиде! Пожалуй, мне ничего другого не остаётся, кроме, как прислушаться к Вашему мудрому совету и попытаться найти в себе силы для того, чтобы жить дальше!—не обращая никакого внимания на яркие золотисто-медные лучи, постепенно уходящего за линию горизонта, солнца, что ознаменовалось плавным наступлением вечера, а всё из-за того, что увлеклись душевным разговором о жизни гарема, а именно о том, как юной Джансель Хатун полагается вести себя после никяха со старшими по иерархии для избежания никому не нужного конфликта. --Никогда не кичись своим положением главной Хасеки, Джансель, ибо главнее тебя, как мать престолонаследника, всё равно остаётся Баш Хасеки Айше Султан, которая, кстати, приняла тебя, очень радушно и даже смогла подружиться с тобой. Цени это и помни о том, что, пока ты ни родишь Повелителю здорового Шехзаде, твоё положение в гареме так и останется сравнимым лишь с положением обычной икбаль!—отрезвляюще суровым тоном произнесла, обращаясь к, немного ошеломлённой, юной невестке, Кёсем Султан, совершенно не желая, её обидеть, да и напрасно, ведь Джансель Хатун даже и не думала обижаться, а, наоборот, итак всё знала, не говоря уже о том, что понимала, благодаря чему, отдав подвенечное платье портнихам, переоделась в обычное повседневное облачение, конечно ни без помощи Гюльсерен-калфы с Нургюль Хатун и, терпеливо дождавшись момента, когда за последней из портних бесшумно закрылись створки двери, одобрительно кивнула златокудрой головой и любезно заверила: --Можете ни о чём не беспокоиться, Валиде, я прекрасно знаю своё место здесь в гареме!—хотя на душе у юной девушки было очень скверно от понимания того, что её сравнили с простой рабыней, тем-самым, словно облив ледяной водой, от чего Джансель стало не по себе, не говоря уже о том, что очень больно, хотя она под маской любезности с дружелюбием, продолжала по-прежнему, мило беседовать с Валиде и с Гевгерхан Султан о торжественных событиях завтрашнего дня. Но, а чуть позже, когда Джансель Хатун вернулась в свои покои и, сев на тахту, погрузилась в глубокую мрачную задумчивость о недавнем, крайне для неё неприятном разговоре с Валиде Кёсем Султан, из-за чего её ясные светлые голубые глаза заволокло невыносимой душевной печалью, во время которой девушка даже не обращала внимания на работу служанок, что ни укрылось от внимания Гюльсерен-калфы, чувственной красавицы- брюнетки со светлой, почти белоснежной, словно атлас нежной кожей, и обладающей стройной, как ствол молодой сосны, фигурой с округлыми упругими пышными формами, надёжно скрытыми под плотными слоями зелёного форменного платья, что заставило калфу понимающе вздохнуть и душевно произнести: --Если вы до си пор переживаете из-за резкости Валиде Султан, то не берите в голову, госпожа, ведь она, хотя и по-своему, но любит вас, а строгость вызвана тем, что Султанша уже, просто устала от бесконечных ссор Фарьи с Баш Хасеки Айше Султан, вот и заранее предупреждает вас о том, чтобы, хоть вы вели себя благоразумно и миролюбиво.—что заставило юную русскую Царевну, вновь печально вздохнуть, но, продолжая, прижимать к соблазнительной груди мягкую подушку с парчовой наволочкой светлого салатового оттенка, с невыносимой душевной болью, отразившейся в глазах, из которых по бархатистым румяным щекам вот-вот прозрачными тонкими ручьями готовы скатиться горькие слёзы, разочарованно произнесла: --Ну, зачем Валиде так со мной обошлась не справедливо, Гюльсерен, ведь я итак, прекрасно знаю своё место и ни на что не претендую!? Для меня самое главное—любить и быть любимой. Больше мне ничего не нужно!—чем вызвала новый понимающий вздох у преданной калфы, ставшей для неё уже, как два с половиной месяца душевной подругой, каковой ей уже лет пять как являлась Нургюль Хатун, служащая Джансель верой и правдой в качестве фрейлины-компаньонки, очень ответственно, что до глубины души радовало юную султанскую невесту, но не сейчас, когда Валиде Кёсем Султан ранила её в самое сердце своими жестокими, очень несправедливыми словами, окончательно убив в ней ту хрупкую и добросердечную юную девушку, каковой Джансель приехала во дворец Топкапы, почти три месяца тому назад. --Госпожа, надеюсь, что теперь Вы убедились в том, ангелоподобным здесь не место? Они в гареме не выживают. Их незамедлительно отправляют в небытие более сильные, амбициозные и готовые идти по трупам более слабых. Поэтому, чтобы ни попасть в число слабачек, Вам необходимо забыть о родительском воспитании и стать подобной Валиде Кёсем Султан, то есть амбициозной «акулой», не щадящей никого из соперниц, но быть добросердечной с Повелителем и его дражайшей матерью, но при этом почтительной к Баш Хасеки и сёстрам Повелителя, не говоря уже о том, что постараться зачать в самую первую брачную ночь, которая произойдёт уже завтра.—подводя итог, случившемуся на её глазах, крайне неприятному разговору, состоявшемуся между её дражайшей подругой и Валиде, вразумительно произнесла Нургюль Хатун, плавно усаживаясь рядом с, готовой, вновь расплакаться, юной подругой, предварительно подав ей кубок с успокоительными травами, который та, молча взяла и мелкими глотками принялась пить, до сих пор, не в силах понять о том, почему Валиде разговаривала с ней в столь резком тоне, словно отчитывала, провинившуюся перед ней в чём-то, бесправную рабыню-наложницу, каковой юная девушка никогда не была и не будет по праву рождения, не говоря уже о том, что даже провиниться ни в чём не успела, а даже наоборот, все эти три месяца находилась в дали от гаремных интриг и бесконечных склок Баш Хасеки Айше Султан с Фарьёй Хатун.