Я выбираю тебя

      Васька выскочил из подъезда, словно за ним по пятам гнались демоны, быстрыми шагами пересек двор и остановил первое же увиденное такси. Сердце частило как ненормальное, угрожая пробить грудную клетку. Он вскочил в машину и, назвав адрес, откинулся на спинку сиденья. Глаза невидяще уставились вперед, в мозгу испуганными птицами метались невеселые мысли. Почему-то больше всего пугало, поняли ли Антон с Лерой, что в действительности произошло в спальне. Ему казалось, они осудят, а друзей Васька потерять не хотел.       — Вам плохо? — пожилой водитель участливо поглядывал на поникшего парня.       — Плохо… — эхом отозвался он, озвучивая свое состояние. Потом встрепенулся: — В смысле, просто голова болит. Неважно.       Водитель покачал головой, но больше ничего не спрашивал, оставив Ваську терзаться сомнениями.       Стараясь не издать и лишнего звука, Васька тихонечко зашел в квартиру Завадских и метнулся в комнату. Антона не было. Малодушно обрадовавшись, что неприятный разговор откладывается, он быстро принял душ и завалился спать. Не иначе как от перенесенного стресса сон пришел очень быстро.       Опасения, что друзья будут интересоваться подробностями его пребывания в Лексовой квартире, не оправдались. Антон, ночевавший у Леры, да и сама девушка ничего не спрашивали, только от их сочувствующих, каких-то чересчур понимающих взглядов, словно все они знают про его злосчастный поцелуй и нездоровое влечение к мужчине, Ваське хотелось лезть на стену. Поэтому, когда начался учебный год, парень с великим облегчением свалил в родную общагу.       Вернулись с каникул все приятели и знакомые, появились новые лица, беспокойная студенческая жизнь увлекла Ваську в свой круговорот.       Навязчивые мысли об ориентации почти исчезли под напором других забот. Программа последнего для Лесина учебного года была достаточно насыщенной, чтобы не слишком загоняться всем остальным.        Новый сосед Женя, подселенный в его комнату, был желторотым первокурсником, с первых же дней рьяно бросившимся познавать разгульную жизнь на практике, и Ваське совсем не мешал. Появлялся он изредка, только чтобы переодеться и поспать.       Ваську тоже часто приглашали на всякие вечеринки, и он ходил, пытаясь разогнать хандру, которая все чаще заставляла его хмуриться. Не радовало ничего — ни гулянки, ни лекции, ни новенькие студентки, заинтересованно стрелявшие глазками в симпатичного пятикурсника. На одной из пьянок Васька даже пошел с настойчивой девчонкой в комнату, но дальше поцелуев дело не зашло. Член привстал, но все было не так, все раздражало. От сладкого навязчивого запаха духов разболелась голова. Не пойми откуда взявшаяся мысль о еле уловимом мужском аромате Лекса холодной водой смыла легкое возбуждение. Совсем не женское тело хотелось ощущать рядом с собой.       Дни были заполнены делами, душевные терзания отступали на задний план, но по ночам Васька долго лежал, уставившись в потолок, снова и снова прокручивая в голове все слова Лекса. Долгая разлука не спасала — память не хотела отпускать детали последней встречи. Когда сон все же приходил, было еще хуже — каждую ночь он переживал сцену у Лекса в спальне по новой и просыпался, возбужденный донельзя. Рукой доводя себя до оргазма, Васька представлял черные глаза напротив.       Он скучал по этому несносному ветеринару.       Пожалуй, только этим можно объяснить Васькину внезапную откровенность, когда на одной из общаговских вечеринок он встретился с Виком. Васька сам предложил ему перекурить и потащил к себе в комнату. Соседа, как всегда, не было, и ничего не мешало парню излить душу.        Не зажигая света, в темноте, разбавленной слабым светом уличного фонаря и оранжевыми огоньками зажжённых сигарет, Васька рассказал о всех своих сомнениях и симпатиях, желая облегчить гнетущее его бремя. Почему-то он твердо был уверен, что Вик поймет. Слова беспорядочным потоком вырывались изо рта, яростные и полные тревоги, а Васька таращился в окно, рисуя на стекле ломаные линии. С последним звуком плечи его поникли, как будто он был механической игрушкой с разрядившейся пружиной.       Негромко скрипнула кровать, когда Вик поднялся и встал плечом к плечу с печальным парнем.       — Что же есть счастье? — очень тихий, почти неслышный голос Вика заставил Ваську внимательно прислушаться. — Может, когда доволен ты и твои родные? Или это что-то другое?       Он вопросительно взглянул на парня.       — Ну да, — тот неуверенно кивнул. Раньше в таких глобальных масштабах Васька над счастьем не задумывался, это казалось само собой разумеющимся, как постоянная константа.       — Значит, если доволен ты, то и родные будут довольны тоже, так? — дождавшись согласного возгласа, продолжил, — а если тебя тянет к парню, тебе это в кайф, они порадуются за тебя?       Васька беспомощно пожал плечами. Ровно этот вопрос вызывал страх и беспокойство — а вдруг от него все отвернуться? Как быть тогда? Он не мог решить, что предпочтительнее — его влечение или мнение родных людей.       — Знаешь, — продолжил Вик, всей своей тяжестью навалившись на упершиеся в подоконник руки, — мне было легче, чем тебе, признать свой интерес к мужчинам. Я осознал это еще в школе, лет в четырнадцать. Мне очень нравился мой одноклассник, но увы, жесткие рамки социума и нормального поведения, — его голос иронично подчеркнул последние слова, — заставили меня скрывать симпатию и страдать до самого окончания школы. Ты не поверишь, — Вик повернулся всем телом к собеседнику, — как я переживал из-за своей ненормальности, даже была попытка суицида.       Васька шокированно уставился на казавшегося таким уверенным в себе Вика. Крошечная сережка игриво подмигнула отразившимся в ней светом.       — Нет, до этого не дошло, — парень улыбнулся, — но теперь ты понимаешь, как тяжело принять свою сущность и примириться со своей непохожестью на других. Тебе, наверное, еще сложнее — ты же самец, девки под тебя сами ложатся и ноги раздвигают, а тут вдруг ни с того, ни с сего мужские члены возбуждают, да?       Ваське показалось, что его щеки, горящие огнем смущения, отражаются в стекле напротив как маяки в кромешной тьме.       — Мне не нравятся… члены, — через силу выдавил он, пытаясь быть откровенным. — Мне нравится Лекс сам по себе, как человек.       — И его тело, будь уж до конца честен сам с собой. Не думаю, что ты бы возбудился на прыщавого хлюпика, по себе знаю. Мы, творческие люди, сплошь эстеты, — добавил Вик. — Возвращаясь к моему прошлому, знаешь, что потом случилось?       — Ну? — буркнул под нос Васька, одновременно стесняясь и желая узнать подробности чужой жизни в надежде решить свои проблемы. Если Вик смог, может, и у него получится?       — В ночь перед моим отъездом в институт одноклассник пришел ко мне домой и признался в любви. Тогда мы всю ночь не могли отлипнуть друг от друга.       — А потом? Вы встречались или…       — Или. Наутро я уехал, но до сих пор жалею, что ни один из нас не смог сразу рассказать другому правду, и мы потеряли, возможно, что-то очень важное в жизни. Понимаешь?       Васька задумчиво смотрел на Вика, начиная понимать, к чему тот ведет.       — Вот и решай, что тебе важнее — быть как все, подчиниться привычному порядку, но всю жизнь вспоминать и жалеть, или все же рискнуть и — кто знает? — стать счастливым, — он крепко сжал Васькины пальцы, — счастливым для себя, не для других.       — А родители… они знают? — если с влечением к Лексу Васька уже смирился, то вопрос огласки его по-прежнему пугал. Толерантность была красивым заграничным словом, которое многие любили повторять, но в обычной жизни мало кто проявлял терпимость к нестандартным предпочтениям.       — Ну что родители, — голос окрасился теплотой и нежностью, — я сразу им признался, еще тогда. Да и трудно было не понять моей ориентации, если мы прямо в прихожей стали целоваться. Поворчали сперва, конечно, но знаешь, так, без фанатизма, а потом смирились. Им мое счастье важнее навязанных стереотипов. Так ведь и тебе не обязательно рубить с плеча, сперва со своим Лексом разберись. Вот когда поймешь, что без него жизнь не мила, тогда и будешь решать, посвящать родных в подробности своей личной жизни или нет, понял? — и он легонько щелкнул внимательно слушающего Ваську по носу. — Отомри уже, Лесин.       Вик развернулся и пошел к выходу, бросив на прощание:       — Мой тебе совет — попробуй, вдруг понравится!       Дверь с грохотом распахнулась прямо перед его лицом, и совершенно пьяный Женя зигзагом двинулся к своей кровати, не реагируя на парней. Он кулем повалился на покрывало и сразу же захрапел, выводя звучные рулады.       Это явление Жени народу было настолько комичным, что парни, не сговариваясь, захохотали.       Смех словно заставил Ваську очнуться от тревожных раздумий, прежняя неуверенность сгинула без следа. Каждый пытается урвать свой кусочек счастья как может, так почему он боится? К черту сомнения! Желание увидеть Лекса настойчиво толкало его вперед, и Васька, на ходу схватив куртку, выскочил в коридор.       — Вик, спасибо, и дверь захлопни! — убегая, прокричал он. Вик понимающе смотрел вслед.       Словно опаздывая, Васька бросился к метро, нервно переминался с ноги на ногу в вагоне как норовистый жеребец, потом, выскочив на улицу, бегом помчался к знакомому дому. Взлетев пулей на шестой этаж, вдавил кнопку звонка до упора.       Лекс, заспанный и недовольный, открыл дверь, но не успел сказать и слова — Васька рывком впечатался в него и крепко обнял.